У стен Церкви. Моим детям и друзьям

Знакомые нескольким поколениям читателей по самиздату сочинения религиозного писателя Сергея Иосифовича Фуделя, испытавшего многолетние гонения в годы советской власти, не остались лишь памятниками ушедшей самиздатской эпохи и переиздаются сегодня на разных языках в разных странах. Для многих встреча с книгами Фуделя стала поворотным событием в жизни, побудив к следованию за Христом. В эту книгу вошли работы "У стен Церкви" и "Моим детям и друзьям", посвященные размышлениям о познании Бога и Е...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,7

32 оценки

5
88%
4
6%
3
3%
2
0%
1
3%

Ваша оценка

Прочитали 37Хотят прочитать 32

Рецензии

Carassius19 сентября 2020 г.
Ночь истории подошла к концу
Кто такой Сергей Иосифович Фудель? Прямо скажем, вне церковных кругов этот человек не слишком известен. Родившийся в 1901 году, он юношей застал революцию. Сын священника, сам он священником не стал — и ближе к концу жизни укорял себя в этом, искренне считая свою жизнь бесплодной. Изучал философию и литературоведение в Московском университете и Высшей военно-педагогической школе — в этой связи неудивительно, что в своих сочинениях он ссылается не только на Достоевского, Розанова и Бердяева, но и на Сент-Экзюпери, и на Брэдбери. Помогал организовывать тайные богослужения и укрывал от преследований священнослужителей, находившихся на нелегальном положении — в том числе архимандрита Серафима Битюгова (известного, среди прочего, тем, что крестил Александра Меня). Три раза был в ссылке по обвинениям в антисоветской деятельности — два раза до войны, один раз после. Во время войны служил в железнодорожных войсках. В пятидесятых годах начал писать и написал несколько книг о христианстве и Церкви, о творчестве Достоевского, собственные воспоминания; все они распространялись в самиздате, а одна была издана в Париже. Исследованием творчества Фуделя занимались Л. И. Сараскина (автор очень толковой биографии Достоевского) и его большой поклонник Николай Балашов.
Фудель считается одним из наиболее значимых мыслителей Русской Церкви ХХ века — в первую очередь, благодаря концепции «тёмного двойника», созданной им в попытке объяснить существование зла внутри Церкви. В то же время, это фигура отнюдь не только русского православия: он ссылается на Амвросия Медиоланского, Макария Великого, блаженного Августина и Фому Аквинского (с которым заочно спорит) — этот человек необычайно глубоко погружён в христианство в его вселенском масштабе, находясь словно над этнофилетизмом, борьбой за влияние и юрисдикционными спорами. Для него христианство — это не Московский патриархат и не РПЦЗ, а именно Единая Святая Соборная и Апостольская Церковь. Пределов православия он, впрочем, не покидает, и иногда даже находит место для критики католичества — например, он пишет, что католики, поставив во главе своей церкви Папу, тем самым отказываются от главенства Христа, а критикуя учение Пьера Тейяра, отмечает, что, осудив это учение сейчас, Ватикан вполне может признать его в будущем (так, кстати, и произошло).
Он отличается здоровой рассудительностью — к примеру, он прямо говорит, что святые могут ошибаться (для многих людей мысль совершенно невообразимая), критикует Синодальный перевод Библии и ошибки в богослужебных текстах на церковнославянском языке. Вот кстати: если Фудель недоволен Синодальным переводом, интересно, как бы он отнёсся к современным переводам Библии, которых стало достаточно много? Отрицая буквальное понимание предания о написании Владимирской иконы Богоматери евангелистом Лукой, он, тем не менее, вполне благожелательно воспринимает легенду о выжившем апостоле Иоанне Богослове, который будет руководить земной Церковью в последний период её существования (это мнение возникло из своеобразного толкования последних строк Евангелия от Иоанна).
Искренне уважая церковные традиции, он последовательно критикует формализм, критикует косность и ограниченность уставными рамками, в которых настоящей вдохновенной вере тесно. Между прочим — последняя редакция Типикона, то есть богослужебного устава РПЦ, датируется 1695 годом. Фудель не одинок в своём недовольстве уставщиной — излишний пиетет к Типикону критиковал и верейский архиепископ Иларион Троицкий, умерший в 1929 году после нескольких лет заключения на Соловках и в 1999 году канонизированный как священномученик.
Фудель — это ревностный сторонник иконопочитания; по его словам, «икона собирает в себе внимание молитвы, как увеличительное стекло собирает рассеянные лучи в одно обжигающее пятно». Но икона — далеко не только инструмент для концентрации внимания: это святыня, которая напоминает людям о существовании Бога, это утверждение реальности боговоплощения. Икона настолько вошла в русскую религиозную традицию, что белогвардеец, сидевший с Фуделем в одной камере, принял его за сектанта — из-за того, что Фудель молился, глядя на пустую стену.
Евангелиста Иоанна часто называют апостолом любви; Фуделя можно назвать проповедником любви в жестоком и холодном мире ХХ века. Он прямо говорит, что святость в христианстве — это и есть любовь, противопоставляемая гордости и понимаемая как «отдача себя для других», то есть любовь жертвенная, которая «всю непосильность христианского пути делает лёгкой». Она бескорыстна — «любовь и есть в том, чтобы ничего для себя не требовать». Нередко проявлением такой любви может быть смирение, то есть добровольный отказ от самовлюблённой гордости, от самоутверждения за счёт других людей — и обретение мира в собственной душе через это. Кстати — возможно, что именно из сочинений Фуделя произошло популярное сравнение церковных обрядов (при обосновании их необходимости) с цветами, который влюблённый дарит девушке: любовь порождает желание создавать красоту и дарить её — и это свойственно и любви к Богу.
В этот сборник вошли две книги Фуделя, самые, пожалуй, известные — «У стен Церкви» и «Моим детям и друзьям».
«У стен Церкви» написана в отрывочной манере, при которой на каждую отдельную мысль автора приходится отдельный небольшой фрагмент текста. Если честно, это немного напоминает «Заратустру» Ницше — именно по форме, но ни в коем случае не по содержанию. Содержание у них прямо противоположное по смыслу, если что. Вторая книга, которую можно назвать похожей на очерки Фуделя — это «Погружение во тьму» Олега Волкова. Обе книги наполнены историями об антирелигиозных репрессиях, о лагерных сроках и расстрелах, но если для книги Волкова это — основное содержание, то для Фуделя это скорее исторический фон для изложения вечных христианских идей. Если на то пошло, у собственно воспоминаний Фуделя сходства с книгой Волкова, наверное, ещё больше.
Нужно сказать, что из-за этой отрывочности, хаотичности и бессистемности изложения, которые делают «У стен Церкви» чем-то вроде непричёсанного сборника отдельных размышлений и воспоминаний автора, книга не слишком легка для восприятия — для её понимания нужна концентрация, которая требует спокойного и неторопливого чтения. Обычно в моих рецензиях после фразы «требует концентрации» следует слово «скучно» (прямо или завуалированно). Но это не про Фуделя. Книга сложная, но интересная; её тяжело читать, но ты нисколько не жалеешь о потраченном на неё времени. Многие мысли автора хочется записать, а иногда я узнавал идеи, которые приходили в голову и мне.
Ключевой вопрос в творчестве Фуделя — это проблема «тёмного двойника», как это явление называют его читатели, то есть проблема существования зла внутри Церкви. Предпосылка этого размышления очевидна — не секрет, что среди священников и церковных служащих хватает людей, нарушающих заповеди, которые они сами проповедуют — лицемерных, жадных, склонных к пьянству. Есть люди, которые воспринимают религию как бизнес и источник собственных доходов. Яркий пример из самой книги — священник, установивший твёрдую плату в пять рублей за совершение таинства исповеди. Мало кто отрицает эту проблему — либо неофиты, видящие всё вокруг в прекрасном свете, либо те самые лицемеры. Констатировав само наличие проблемы, среди проявлений которой он называет внешность во всём, равнодушие к людям и стирание границ между Церковью и государством, Фудель возводит существование зла в церковной ограде к притче о пшенице и плевелах (Мф. 13:24-30) и словам из Апокалипсиса о внешнем дворе храма, отданном язычникам (Откр. 11:1-2), признавая, что зло будет существовать в земной Церкви до конца её истории. Говоря простыми словами, зло внутри Церкви — это анти-Церковь, маскирующаяся под настоящую — поэтому и говорят о «тёмном двойнике». Есть и такой нюанс, что люди, сегодня совершившие зло внутри Церкви и ставшие частью «двойника», завтра могут через искреннее покаяние (которое подразумевает не только простое признание своего проступка, но и «принесение плодов покаяния», то есть исправление совершённого зла) стать частью истинной Церкви. Если развить логику Фуделя дальше — именно во внешнем дворе храма находятся люди, удивительным образом сочетающие внешнюю православную обрядность и внутреннее дикое язычество с хождением к «потомственным колдуньям» и верой в гороскопы.
Вообще, что такое Церковь? Очень многие люди, в том числе некоторые весьма умные, думают, что Церковь — это организация, которая имеет руководителей (патриарха и епископов), недвижимое (храмы и приходские дома) и движимое («Мерседесы» священников и яхта патриарха) имущество. (Помнится, одна моя знакомая, очень хорошая и добрая женщина, дочь двух учёных, здорово злилась из-за того, что храм возле метро Севастопольской строится на территории сквера — мол, тем самым РПЦ отнимает у москвичей зелёный участок, которых в городе и так не хватает. Убедить её в том, что проблема не в РПЦ, а в изначальных недостатках планирования застройки города, мне не удалось.) Но это не так. Не касаясь сейчас мистического понимания Церкви как Тела Христова, я скажу, что Церковь в представлении христиан — это не иерархическая организация, а община людей, которые её составляют, и главные качества которой — это любовь, доброта, искренность и единство. Алексий Второй, помнится, говорил, что русская Церковь — это не что иное, как сам русский народ.
Советскую эпоху Фудель воспринимает двояко. С одной стороны, это «ночь истории», время, когда свет христианства меркнет, а многие светильники, то есть носители святости, попросту гибнут на расстрельных полигонах, в кабинетах следователей, на этапах и в лагерях, на улицах городов, умирая от голода и холода. Это время охлаждения человечности и оскудения любви, уменьшения добра в мире, проще говоря — нравственного вырождения. Но в то же время «свет во тьме светит, и тьма не объяла его» — в этой почти кромешной ночи ярче светят те светильники, что ещё остались. Это время не только гонений и смерти, но и подвига исповедничества, не только страданий, но и приближения к Богу. Получив удар по своей внешней организации, Церковь в советское время обрела и импульсы внутреннего развития.
Сложно не заметить некоторый пессимизм и даже апокалиптичность размышлений автора, практически вся жизнь которого прошла в эпоху гонений. Он ясно видит закат христианства на земле, единственным логичным выводом из чего для него становится приближение конца мира. Однако эта апокалиптичность в нём удивительным образом сочетается со светлой верой в людей — тех, кто живёт не по законам этого мира, но по закону Царства Небесного, который есть любовь. И поэтому пессимизм у него перемежается с верой в возрождение — неслучайно он так много говорит о молодых христианах нового, послереволюционного поколения. Это говоря о них он пишет, что ночь истории подошла к концу. Поэтому он соглашается с представлениями Л. А. Тихомирова и Серафима Битюгова о Сардийской и Филадельфийской церквах, упомянутых в Апокалипсисе, как о двух эпохах существования исторической Церкви: Сардийская церковь при этом понимается как время упадка, а Филадельфийская — как эпоха возрождения и расцвета вселенской Церкви, за которой последует конец мира.
Новой особенностью церковной жизни в ХХ веке стал экуменизм, то есть активное сотрудничество между разными христианскими конфессиями. Вопрос этот крайне спорный и противоречивый с самого начала. Фудель, рассуждая об этой проблеме, пишет о неверном направлении экуменического движения, об уклоне во внешнее организационное взаимодействие иерархов разных конфессий вместо внутреннего стремления к духовному единству, присущего большинству христиан вне зависимости от конфессиональной и юрисдикционной принадлежности. В то же время, само желание объединения у христиан разных направлений — это следствие того самого духовного единства, нарушенного, но в какой-то форме всё же существующего. Это единство может проявляться очень неожиданно — к примеру, в том, что сосланные в Сибирь католички из Литвы совершенно естественно пришли молиться в православный храм. В этом контексте Фудель говорит и о единстве таинства крещения для всех христиан — если человек принял крещение, совершённое по установленной формуле, в любой, даже самой дикой секте, православие признаёт действительность этого крещения, и повторно обряд не проводится.
Кроме того, в формально-организационном экуменизме Фудель видит один из вариантов отказа от возвышенной внутренней духовности христианства, от сверхъественного преображения человека через любовь и жертвенность, которое подменяется внешними формами — внешней обрядностью, мертвенной подзаконностью, слепым подчинением иерархическому авторитету, «наивным византийским типиконством» — или внешним экуменизмом.

Горе вам, <…> лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мёртвых и всякой нечистоты; так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония (Мф. 23:27-28).
Автора волнует и проблема посмертной участи нехристиан: он приводит слова Нектария Оптинского о том, что человек, не являющийся христианином, но верующий во Всевышнего и исполняющий его волю так, как умеет, будет оправдан. К такому же выводу приходит и Александр Ельчанинов, анализируя слова апостола Павла о людях, не имеющих над собой закона (Рим. 2:12).
Во второй книге сборника, «Моим детям и друзьям», Фудель рассуждает о сущности понятий веры, духовности и святости — тех понятий, о которых много говорят в христианской и околохристианской среде, но не всегда понимают их смысл.
Святость Фудель называет «состоянием, угодным Богу» — можно сказать, что это естественное состояние человека, свободного от греха, то есть от искажений первоначального образа человека, задуманного и созданного Богом. В первой книге сборника он говорит о святости как о присутствии Святого Духа в человеке, или, если цитировать дословно, как «действительности причастия Святого Духа». Постоянное стремление к святости — это долг христианина, но спасение он получает не по своим заслугам на этом пути, а по милости Бога через веру в Христа. Поэтому непременной частью жизни христианина является подвиг, понимаемый Фуделем очень просто и без лишнего пафоса — как движение к Богу, исполнение слов Христа «Царство Небесное силою берётся, и употребляющие усилие достигают его» (Мф. 11:12). Из личной святости людей, составляющих Церковь, складывается её общая святость; это вещь тонкая и её легко потерять — Церковь обмирщается, а мир не хочет подвига и любви, и поэтому святость Церкви оскудевает.
Духовность, по его определению — это исполненность человека Святым Духом уже в этой земной жизни, сопребывание человека с Богом в его душе. Вера — это уверенность в существовании духовного мира и, по выражению апостола Павла, это «осуществление ожидаемого», то есть пребывание в Царстве Небесном параллельно с пребыванием в земной материальной реальности. Можно сказать, что душа человека, хотя бы прикоснувшегося к такому состоянию, находится в состоянии внутренней тихой радости, наполненная невечерним светом; он получил сокровище, спрятанное на поле, которое стоит всех других богатств.
При этом, людей верующих Фудель, по сути, делит на две категории: «уверовавшие» и «как бы верующие»: первые обладают признаками истинной веры, перечисленными самим Иисусом (изгнание бесов Его именем, способность говорить на новых языках, способность брать змей и пить яд без вреда для себя, исцеление больных наложением рук — Мк. 16:17-18), а вторые довольствуются лишь внешними признаками религиозности и, возможно, слабо тлеющим угольком веры в глубине души. По мнению автора, с ходом истории первых становилось всё меньше, а вторых — всё больше; номинально принадлежа к христианству, эти люди страшно далеки от истины. Себя самого Фудель, естественно, причисляет ко второй категории, искренне радуясь знакомству с несколькими людьми из первой (вроде Серафима Битюгова).
Есть довольно известный анекдот об убийцах, нашедших у убитого буханку хлеба и палку колбасы: хлеб они съели, а колбасу — нет, потому что есть колбасу в пост — большой грех. Фудель приводит вроде как реальный аналогичный случай, найденный им в газетных статьях о каком-то судебном процессе — убив деревенскую девочку, которая возвращалась в школу после пасхальных каникул, убийца истратил несколько копеек её денег, съел домашние пироги, которые она несла, а вот яйца есть не стал, потому что день был постный. Вскрылось это в его ответе на случайный вопрос следователя, и от этого встают в памяти страницы «Дневника писателя» Достоевского, на которых хватало случаев такой беспричинной звериной жестокости и скотства. В этой истории Фудель, остро переживавший проблему обрядового благочестия, утратившего связь с чистосердечной верой, то есть по сути — лицемерного фарисейства чистой воды, — видит проявление длинной, уходящей в века цепи явлений, свидетельствующих о гниении формально-благочестивой Русской Церкви, особенно ярко проявившемся в XIX веке — «знаю твои дела, ты носишь имя, будто ты жив, но ты мёртв» (Откр. 3:1). Убийца девочки, несомненно крещёный и бывший в церкви хотя бы несколько раз в своей жизни, знал, что такое пост, но не имел ни малейшего представления о том, что такое истинное христианство.
Отвечая на вопрос, что такое христианство, Фудель называет его учением о Царствии Божием. Милосердие, любовь к Церкви, пост и послушание — всё это тоже христианство, но это частности, в то время как Царствие Божие — это сама суть христианства. При предельном упрощении христианского учения его можно свести к учению о грехе и благодати, то есть об искажении и повреждении природы человечества и о восстановлении первоначального образа человека в его гармоническом соединении с Богом.
Основную причину неприятия людьми христианства Фудель видит в человеческой гордости. Я, наверное, заменил бы «гордость» на «гордыню» — всё же, в современном русском языке слово «гордость» может обозначать и вполне положительное «чувство собственного достоинства», которое христианству никак не противоречит (и даже соответствует, если воспринимать человека как храм Святого Духа). Но сама мысль у него верная. Отказ от христианства и сознательная неприязнь к нему нередко свойственны людям самолюбивым и высокомерным. А причина очень проста — в своей гордости человек решает, что Бог и сама идея Бога ему не нужны, и без веры он может прекрасно обойтись. Неудивительно, что такие люди часто интересуются идеями Ницше с его мыслью о превосходстве одних людей над другими.
В завершение скажу две вещи. Первое — перед чтением Фуделя нужно прочитать Новый Завет и хотя бы минимально в нём ориентироваться. Впрочем, люди, дошедшие до творчества Фуделя, как правило, Новый Завет прочитали уже давно и не один раз. Второе… мне очень хочется сказать, что творчество Фуделя — это вершина если не православной литературы вообще, то уж точно православной литературы современности. Но — количество прочитанной мной этой самой литературы безудержно стремится к нулю; сравнивать мне особо не с чем, и поэтому сказать так с чистой совестью я не могу. И всё-таки я уверен, что это так. Может быть, работы Фуделя не идут ни в какое сравнение с писаниями подвижников древности, но они в любом случае будут одной из вершин христианской мысли ХХ века.
Читать далее
43
1,5K
j_t_a_i4 августа 2013 г.
Помню, в 1922 году в Бутырской камере, во время бесконечного обычного хождения по ней, я среди других людей точно столкнулся с о. Валентином (Свенцицким) и глупо почему–то спросил: «Вы куда?». И вдруг лицо его удивительно просветлело внутренним теплом, и он сказал: «К вам».

Почему-то именно этот отрывок всегда вспоминается мне, когда я думаю об этой книге. Возможно потому, что в размышлениях о ней трудно найти отправную точку, словно держишь в руках что-то ценное, а с какой стороны к нему подступиться не знаешь. Помню как мучительно долго я пытался придумать начало для отзыва: множество хороших, но совершенно неподходящих идей кружилось в голове, и от многочисленных возможностей буквально опускались руки.
Да что там начало для отзыва! Я ведь даже толком жанр этого произведения не могу определить. Что это: книга воспоминаний, религиозно-философское эссе, всё вместе, а может быть что-то ещё? Но если мне будет позволено выбрать жанр, то я бы сказал, что это поэма. Как у Вергилия в "Энеиде", где помимо основного сюжета присутствуют размышления о судьбе античного мира. Вот нечто подобное есть и у Сергея Иосифовича. Отчасти он сам помогает читателю определиться:

Это и воспоминания, и размышления.
Жизнь определенно кончается, а в душе еще много невысказанного. Вспоминаются слова:
Мы вериги носим на теле
Нерассказанных этих лет.
Сил на что–то цельное и большое у меня совсем нет, а поэтому решил записать то, что успею, в надежде, что и это может кому–нибудь пригодиться.

Но лишь отчасти, потому, что книга получилась очень проникновенной, цельной, она и глубже, и интереснее обозначенных тем.
Про такие книги говорят, что они заставляют задуматься. Избитая фраза, избитая настолько, что многие перестали ей доверять, но что поделать, если книга действительно заставляет. Но не только этим ценна эта книга. Понимаете... х-м, не просто это выразить, много в литературе и жизни прекрасных, трепетных строк, фраз, но не во всех этих строках есть сердцевина, положенный в основу человеческий опыт, заинтересованность его, а не просто моделирование ситуации. Что я нагородил? Если проще, то я когда читал (если честно, то я слушал аудио версию, но для удобства буду говорить: читал ), то сразу почувствовал, что всё рассказанное взято из самой глубины сердца и вручено читателю с таким доверием, что поневоле чужие воспоминания, чужое сокровище становится особенно дорогим, будто оно твоё собственное.
Сергей Иосифович прожил трудную, полную скорбей, но при этом интересную и счастливую жизнь. Он лично знал многих праведников, мучеников, многие из которых были впоследствии канонизированы, но он так же знал и многих неизвестных миру замечательных людей и интересных личностей. Ему есть что рассказать. Но чудные творятся дела - электронные версии этой книги, с которыми мне довелось ознакомиться, печатаются с сокращениями. И почти все замечательные, трепетные и тёплые отрывки воспоминаний, а порой и размышлений, которые мне бы хотелось процитировать, отсутствуют. Есть лишь небольшая заметка об о. Алексее Мечёве.

Я раза два был у о. Алексея Мечева и на службе и в доме. Помню, с каким детским удовольствием он вдруг бросался в переднюю подавать кому–нибудь — совсем незначительному — шубу... Он был небольшого роста, с быстрыми движениями и какой–то, точно неудержимой, веселостью, которая шла от его премудрых всевидящих глаз. На фоне солидного и мрачного, так называемого «филаретовского» духовенства Москвы, он был носителем того «веселия вечного», о котором поется в пасхальную ночь.

Если кому-то и вправду интересна эта книга, то здесь можно скачать полную аудио версию.
Но книга рассказывает не только о радостных вещах. Много внимания уделено тому, что Сергей Иосифович называет "тёмный двойник Церкви".

Болезнь Церкви во всех нас. Когда искренно осознаешь себя самого в этой больной части церковного общества, тогда не боишься вслед за Великими Отцами Церкви признать самый факт болезни, и в то же самое время, почему–то только тогда начинаешь в радости сердца ощущать непобедимую церковную Святыню.

У современного человека именование Церкви Святой, вызывает много нареканий, но, по сути, они беспочвенны. Секрет в том, что когда человек, скажем так, уклоняется не в ту сторону, то он сам отлучает себя от Церкви, он становится Ей чужероден и неважно: знают о его уклонении или нет, продолжает ли он служить в храме или посещать богослужения - он уже вне Церкви.
Вот хорошее замечание, которое я считаю нужным привести:

Входит девушка в храм без косынки, или стоит в храме, ничего еще не понимая, несколько боком, — на нее набрасываются, как ястребы, «уставные» женщины и выталкивают из храма. Может быть, она больше никогда в него не войдет. Помню, один священник говорил мне, что "оформление" атеизма его дочери совершилось в храме под впечатлением, полученным от злых старух. Борьбы с ними, кажется, никто не ведет. Впрочем, слышал я, что наместник одного монастыря недавно даже отлучил от причастия одну такую ревнительницу Устава и человеконенавистницу. «Ты думаешь, что ты здесь хозяйка? — грозно говорил он ей при всех с амвона. — Не ты, а Матерь Божия». И еще я слышал, что один мудрый московский протоиерей называет этих женщин «православными ведьмами».

Не знаю, как закончить отзыв, отсутствие точных цитат не даёт мне сказать в полном объёме и качестве то, что я хотел сказать. Поэтому, чтобы не напортачить, завершу как и начал (всё-таки имеющейся в книге) цитатой, которая, как мне кажется, сейчас нужна многим:

Церковь есть тайна преодоления одиночества. Это преодоление должно ощущаться совершенно реально, так что, когда ты стоишь в храме, то тогда только истинно приходишь к стенам Церкви Божией, когда луч любви робко, но и внятно начал растапливать лед одиночества, и ты уже не замечаешь того, что только что воздвигало вокруг тебя колючую проволоку: ни неверия священника, воображаемого тобой только или действительного, ни злости «уставных старух», ни дикого любопытства двух случайно зашедших парней, ни коммерческих переговоров за свечным ящиком. Через все это ты идешь к слепой душе людей, к человеку, который, может быть, через минуту услышит лучшее, чем ты, — голос Человека и Бога: Иисуса Христа.
Читать далее
27
664
Nikivar17 мая 2013 г.
Как жаль!.. Все знают книгу «Несвятые святые» архимандрита Тихона, но почти никому не известна книга С. Фуделя.
А ведь она примерно о том же. Это истории о людях, живущих в Церкви. И история о самом себе — живущем в Церкви. Но насколько эта книга глубже, правдивее, подлиннее! В ней нет той балагуристости, что во многом присуща «Несвятым святым». Нет стремления просто рассказать смешную или трогательную историю, хотя есть и веселые, и горькие моменты.
Главная цель — отдать долг благодарности людям, рядом с которыми, вместе с которыми, благодаря которым был пройден жизненный путь. Среди них и прославленные святые — такие, как св. Афанасий (Сахаров); и совсем простые и никому не известные люди, как простая девушка, с детства потерявшая слух и живущая с матерью в лесу, тихо и просто, с молитвой — в ее дом часто залетали две ласточки, ловили мух, а потом садились на большое зеркало и любовались собственным отражением; и о двух мальчиках, один другому показывающих храм: «А это чего?» (на Распятие) — «А это — за правду».

Писать можно много о всех дорогих людях, о всех живущих в памяти сердца. Но не лучше ли замолчать, чтобы они не ушли куда-то дальше, потревоженные, может быть, так сказанным словом? Слишком драгоценна эта память, это несение в себе живых людей.
Но я не могу скрыть свою благодарность всем тем, кто так или иначе, случайно или неслучайно, много или мало приоткрывал мне в течение жизни – дверь в Церковь.
Читать далее
18
465

Все рецензии

Цитаты

Wunderlick30 сентября 2017 г.
Самый страшный человеческий грех, по существу самый для него противоестественный и наименее при этом теперь нами осознаваемый — это гордость.
7
1,3K
robot8 декабря 2013 г.
...молитва всегда остается как бы непривычной.
...
Вот почему, учат отцы, как опасна всякая прерывность в молитве и, наоборот, благодетельно принуждение своего «правила», понимаемого как кнут. «Царство Божие нудится», т. е. силой берется, принуждением себя. Сказано так же, что Царствие Божие — в сердце. Надо взять сердце в руку, теплую, но твердую, и тогда начинает укореняться молитва.
5
1,3K
Nikivar14 мая 2013 г.
Ибо наше бытие в Церкви - это не право наше, а всегда Чудо и Нечаянная Радость.
Но около этой же маленькой деревянной церкви я испытал очень тяжелое чувство. Был Великий пост, шла исповедь. Я вышел из храма и сел на скамейку. Рядом сидели две молодые женщины, и мы разговорились. Они пришли из далекого села, где жили вместе, одна была католичка, другая - православная. Ближайшая от них - наша церковь - была на расстоянии 35-40 км. Смотрю: у православной на глазах слезы. Оказывается, у нее только три рубля, а батюшка сказал старосте, чтобы исповедь оплачивали пятью рублями (по тогдашней валюте). Она не выражала осуждения священнику, и она не переходила в католичество, но она плакала. Я видел эти слезы, и я думаю, что надо всем нам видеть их.
В христианстве живое чувство вечной, а не временной, провиденциальной, а не случайной связи данной души с данным телом. Эта связь как бы временно прерывается смертью, но вновь восстанавливается в воскресении. Поэтому святые учат, что и после смерти тела душа носит образ своего тела, наверное как-то тоскуя о нем.
Если пост понимается прежде всего как воздержание от нелюбви, а не от сливочного масла, то он будет пост светлый и время его будет время веселое поста. Как же не веселое, когда после пустыни одиночества опять начинают встречаться близкие и любимые. Господи, как хорошо с Твоими людьми!
Нелюбовь - это самое страшное невоздержание, объедение и пьянство собой, самое первое, первоисточное оскорбление Святого Духа Божия.
«Вера от слышанья, а слышанье от Слова Божия». И вот мы должны отдать себе отчет, что славянский язык Слова Божия постепенно делается на Востоке римско-католической латынью, и причем тогда, когда Рим начал наоборот отказываться от своей латыни. Во время чтения нужнейших для современного христианина апостольских текстов в храме часто наступает какой-то благочестивый антракт – непонимание. Я знаю трудность этого вопроса. С одной стороны этой трудности – плохое качество русского текста Священного Писания, с другой – косность традиции: не положено по уставу. Но положено ли по уставу, чтобы люди, стоящие в храме, скажем, только что принявшие христианство, не понимали бы слов апостольских? Неужели любовь к ним не выше устава? Трудностей много, но ведь никто и не болеет о них.
Человек может не нарушать своей православности, т.е. своего благоговения перед Церковью, если он, встретившись с той или иной ошибкой того или иного святого, осознает эту ошибку. Но он нарушит свое православие, если будет намеренно эти ошибки искать.
Помню, архимандрит Серафим (Батюгов) имея в виду именно этот внешне чуждый нам стиль, говорил: “Читать всего Златоуста так, как он напечатан, нам почти невозможно. Его надо издавать как-то по-другому”.
И в то же самое время и для о. Серафима, и для всех нас, Златоуст, “умопостигаемый” через его литургию, через его молитвы перед причастием, через слово на Пасху, через дошедшие до нас из моря риторики корабли его нетленной мысли, - бесконечно нужен и легок.
Мне всегда кажется, что, когда “солнце пошло на лето, а зима на мороз”, это солнце становится иногда загадочным, точно уже не понимающим, что скоро весна, и не только эта весна обычная, но и Весна грядущая, вечная. Я очень люблю это солнце, и другие его очень любят: от одного человека я слышал, что он в лагере, глядя именно на такое солнце, плакал какими-то непонятными слезами, в которых, как он говорил, было и не горе, и не радость, а что-то больше и того и другого. Это “оцет, смешанный с желчью, подносимый чьей-то любовью”.
Вне же скорби о людях мы имеем еще не молитву, но только “исполнение правила”. И исполнение правила хорошо и необходимо, но только тогда, когда знаешь, что это только средство, а не цель т.е. оно понимается как только кнут для ленивого раба.
Писать можно много о всех дорогих людях, о всех живущих в памяти сердца. Но не лучше ли замолчать, чтобы они не ушли куда-то дальше, потревоженные, может быть, так сказанным словом? Слишком драгоценна эта память, это несение в себе живых людей.
Но я не могу скрыть свою благодарность всем тем, кто так или иначе, случайно или неслучайно, много или мало приоткрывал мне в течение жизни - дверь в Церковь.
Варсонофий Великий учил, что для внутренней молитвы в людных местах надо “беречь глаза”, так как через них врывается рассеяние и отгоняет молитву.
Но я убежден в одном: если мы не молимся, то мы должны хотя бы иметь воздыхание о молитве в нашем грешном сердце.
Читать далее
5
1,3K