Собрание сочинений в 3 томах. Том первый. Стихотворения

В 35 году погиб поэт Борис Поплавский, считавшийся одним из лучших в эмиграции. Вместе с ним, - писал Газданов, - умолкла та последняя волна музыки, которую из всех современников слышал только он один. Он всегда был точно возвращающимся из фантастического путешествия, точно входящий в комнату из ненаписанного романа Эдгара По (с)

"Я не встречался с Поплавским, который умер в молодых летах. Он был далекой скрипкой среди близких балалаек. Я никогда не забуду его заунывных звуков, так же как я никогда себе не прощу той злобной рецензии, в которой я нападал на него за ничтожные погрешности в еще неоперившихся стихах". (В. В. Набоков)

Борис Юлианович Поплавский родился в Москве 7 июня 1903 года в семье интеллигентов, музыкантов. Рос в подобающей светской обстановке начала века. К моменту наступления революции он уже успел стать и поэтом (правда, пока ещё несерьёзным), и наркоманом (уже довольно серьёзным), а в разгар гражданкой войны и эмигрантом. Три этих позиционных положения, определивших его судьбу, были заняты им довольно рано, и из них только поэзия была делом добровольным. К наркотикам пристрастила старшая сестра, а отъезд был вынужденным, хотя и обрадовал Поплавского, но там причины особые («Родители жили богато, но детей притесняли и мучили, хотя ездили каждый год за границу и т.д. Дом был вроде тюрьмы, и эмиграция была для меня счастьем» (Из письма Поплавского). Маршрут его эмиграции был такой: сначала юного ещё Поплавского вместе с отцом послоняло по Крыму и Харькову, где он впервые и выступил как поэт, затем пришлось пожить в Ростове-на-Дону, потом отъезд в Константинополь, и, наконец, финальная точка - Париж, место его цветения, место его умирания. Борис с поэзией, поэтами и поэтическим связан был с раннего детства, всегда и везде. Начал писать, вдохновившись примером сестры (у неё даже вышел свой сборник в 17-м году), потом еще в России посещал всевозможные поэтические кружки и общества, это же продолжил и заграницей. Поплавский там был везде вхож, везде известен, если не как поэт, то как экстравагантный вездесущий гость/посетитель/чей-то друг. Париж 20-х и начала 30-х к этому особенно располагал. Атмосфера там и сама по себе царила особая, а поскольку после первой волны эмиграции русских там было немерено, а работы было мерено, много талантливых людей вынуждено имели много времени для разнообразной интересной насыщенной культурной жизни. "То была легендарная эпоха Монпарнаса — во внутренних залах кафе собиралось иногда до сорока человек, и страстные споры на художественные, философские и религиозные темы не смолкали до утра." Импульсивный. Переменчивый. Скромный боксер. Экзальтированный провокатор. Художник. Становился невменяем, когда злился. Поплавский был одним из самых образованных писателей своего поколения, прочитал ошеломляющее количество книг, умел с блеском вести беседу. Имел внутреннюю тягу к несовместимым конфликтующим вещам, потому был вечно раздираем жизнью. Был идейно беден. Однако постоянная бедность удручала. В целом, в предисловии, например, это описывается так: "Борис, по воспоминаниям отца, «методически учился, занимался спортом и писал. Как и прежде... увлекался поэзией, литературой, экономикой, философией, социологией, историей, политикой и авиацией, музыкой и всем, всем, торопясь жить и работать, и мечтал иногда стать профессором философии в России... (...) А пока — «полуголодное существование... на мизерное шомажное пособие от Синдиката французских художников, членом которого он состоял», так как Поплавский отказывается от «черной» работы: «Не могу смириться на скучную и бессодержательную работу, а только на “интересную”» — в этой дневниковой записи от 1 августа 1932 года выражена жизненная позиция, от которой Поплавский никогда не отрекался. Даже делая предложение Наталии Столяровой, он предупредил ее: «Денег у меня не будет никогда, я обречен на нищету, но свободой не поступлюсь». Интересно ещё далее: "рассказывают, что, когда Борису случалось задремать ночью, мать даже приходила будить его, чтобы он по крайней мере не спал, раз не работает". Собственно мать во многом задала ту удушающую атмосферу в семье, которая Поплавскому была невыносима. Оттого дома он бывал мало и редко, всё больше в библиотеках, всё больше в своём мире. Рисовал, занимался боксом, писал, общался с авангардистами русского Монпарнаса, бродил, мечтал, ходил в гости и прочая прочая. Тем не менее, было от матери и другое важное влияние. Софья Валентиновна была дальней родственницей Блаватской, сама увлекалась антропософией, и так или иначе привила сыну постоянный интерес к теософии и оккультизму. Помимо этого в Париже Борис знакомится с Петром Успенским и слушает лекции Кришнамурти, изучает каббалу и прочее. А сколько разнообразных книг Поплавский прочел на подобные темы. В обширных библиотеках Парижа он был завсегдатай. Его метафизический поиск, таким образом, был мощно подкреплен интеллектуальными теоретическими картами исследуемых территорий. А общая начитанность помогала ему, интересному собеседнику, завоевывать уважение и внимание людей. Говорят, он на собраниях мог даже провести лекцию о том, чего не читал и не знал толком, так у него был подвешен язык. Вся эта глубокая интеллектуальная деятельность, весь этот творческий поиск, все метания, коих у Поплавского было много - всё это успело вылиться в несколько сборников стихов (при жизни Поплавский увидел только один свой сборник "Флаги"), которые собраны в этом издании, два так называемых метафизических романа ("Аполлон Безобразов" и "Домой с небес" соответственно составляют второй том собрания сочинений), дневники (третий том собрания), статьи, рисунки, память о нем в сердцах его друзей и поклонников. К сожалению, погиб Поплавский очень рано. В 35-м году, в возрасте 32 лет, был убит случайным знакомым, суицидником, которому не хотелось умирать в одиночку, и потому он захватил с собой ещё и Бориса. Долгое время бытовала версия о самоубийстве Поплавского, но она, насколько мне известно, не подтверждается. Зато есть записка от убийцы, с объяснениями.

*** Говоря о становлении Поплавского, стоит указать на его "глубокое сродство" с Александром Блоком, но с той поправкой, что "Поплавский начал там, где Блок закончил". И речь здесь даже не о временных рамках. Несмотря на то, что Поплавский во многом перенял у Блока и общие мотивы, и некоторые интонации, напрямую их сравнить довольно сложно, разве что раннего Поплавского. Символист Блок говорит прямее и разборчивее сюрреалистически-сновидческого и часто будто лепечущего Поплавского... Но Поплавский намного дальше уходит от формализма, и потому имеет обширное пространство творческой свободы, которое, тем не менее, заполнено тьмой, раздвоенностью, страхами и сожалениями. В целом, творчество Поплавского - пессимистически-сновидческое, испробовавшее разные формы и стили, от символизма, до сюрреализма и дадаизма, от сонетов до автоматического стиха. Поплавский был жаден на эксперимент и перманентно нацелен на поиск. Потому учился и вбирал у всех - у русских, у французов, у лучших умов мира, в принципе. Кроме Блока учился у Пастернака, Хлебникова, Крученых и у своего друга Ильи Зданевича. Так же огромное влияние оказали французские "проклятые поэты" - Рембо, Бодлер, Верлен, Аполлинер, Лафорг. Так же сильно влияние Эдгара По. Когда читаешь стихи Поплавского, лучше не ожидать бесконечного праздника поэзии в каждой строке и каждом слове. Мне даже кажется, огромное обаяние стихов Поплавского - в их неравномерности, их незалаченности, даже, можно сказать, непричесанности. Читаешь и не можешь понять, то ли его стихи хромают, то ли шепелявят, то ли ещё чего. Почти все они вроде как "с дефектом". И эта миловидная дефективность - важный элемент творческого почерка, узнаваемая фирменная закорючка. Миловидна эта дефективность потому, что та небрежность, то довольно дерзкое спокойствие, с которым подается растрёпанный стих - это, конечно, рискованная провокация молодости и смелости. Несмотря на то, что Поплавский иногда переписывал свои стихи по 40 раз, он не дорабатывал стих в привычном нам понимании, он просто сочинял его каждый раз заново и заново, заново и заново, заново и заново, пока стих не казался ему удовлетворительным. Поплавский не стремился довести стих до совершенства, потому что в этом была искусственность, а сохранить спонтанность стиха - было очень важной для него задачей. Да, при этом нарочитостей и автоматизмов в поэзии Поплавского много. Как много этого и в человеческой жизни. Это всё маркёры неосознанного внутреннего отражения внешней жизни и соответствующего ей контекста.Так что поэзия Поплавского хороший образчик неискаженной реальности - горбатой, щербатой, конопатой и хромой. Но чертовский гениальной. Он создал действительно красивый талантливый поэтический мир из понятных и простых вещей: своих эмигрантских впечатлений, своих чаяний и надежд, своих разочарований и своей неутолимой боли, и смог выползти в своем творчестве из выхолощенного уже формализма традиционных норм русской поэзии. Поплавскому в его условиях ясно было, что поворачивать стоит только к жгучему субъективизму, к сновидческой реальности, к визионерской правде. Он построил мир интуитивного автомата, где на каждую проблему ты получал внутренний код-ответ. Сейчас мы читаем его стихи, и наши внутренние Аланы Тьюринги бьются на разгадкой шифра.. Но, возможно, разгадка - это необязательный элемент.

Отпустите чудо Не мучайте его пониманием Пусть танцует как хочет Путь дышит Пусть гаснет(с)

«Задача просто в том, чтобы как можно честнее, пассивнее и объективнее передать тот причудливо особенный излом, в котором в данной жизни присутствует вечный свет жизни, любви, погибания, религиозности». (Б.Поплавский)

Поэтическое чувство реальности было у него в крови, даже его нерифмованные стихи (например, большинство автоматических или стихи позднего периода) - музыкальны в своём неповторимом роде. Да что там говорить, польстившись на прозу, Поплавский и на неё перенёс особенности своей поэзии - неравномерность и особую поэтическую музыкальность. Некоторые отрывки из обоих его романов можно смело заносить в вершины поэтического творчества серебряного века.

*** Если говорить о темах творчества Поплавского - то это смерть и Бог. Напрямую поисками Бога пронизана, скорее, проза Поплавского, а вот стихи вобрали в себя много смерти (хотя они, конечно, божественны - и в прямом и в переносном смысле). Смерть там безусловно разная, Поплавский находит ей много личин, но умирают всегда романтично, хоть и не в привычном смысле, так как у Поплавского в стихах иногда может происходить и жестячок. Романтизирована сама идея умирания, которое богато на смыслы и несет в себе сущностную первооснову жизни. Оно манит своим чёрным когтем, и сулит очищение и обновление. Смерть как трансформация. Весь процесс жизни - это только паломничество к смерти. А смерть как заглушение бытия. Засыпание. Поплавский был мучим и терзаем вечной раздвоенностью между земным и небесным, вечной ходьбой по канату, с которого мог легко сорваться в ад. Он не мог бросить наркотики, хоть и пытался, он не мог найти удовлетворявшего его Бога, хоть и пытался. Как он сам говорил: "Ужас в том, что возможное - невозможно". Он мечется, не может найти успокоения. Он говорил, что «чаще всего мы совершенно глухи к явственному в небе пению звёзд и довольствуемся лишь их анекдотически мигающей во мраке формой». Сам он всю жизнь пристально вслушивался в пение звёзд, что-то они шептали ему, отвечали на его безмолвные вопросы. И, возможно, нашептали выход. В своей поэтике Поплавский сознательно уходит в деструкцию, воспевая смерть, пытаясь таким способом преодолеть окружающую его пошлость, "чтобы чёрным пальцем коснуться сердца мира". Эту же пошлость и косность Поплавский пытался преодолеть и через экстравагантный эпатаж. Зачастую и декадентский эпатаж стиха в том числе. Да только, словами самого же Поплавского, "даже в нарочитом чудачестве ещё более отражается духовная музыка, как в нарочито измененном почерке ещё более явствует то, к чему довлеет человек".

У Поплавского удивительная образность. Неповторимая, очень простая и личная, но в ней происходит необъяснимая трансформация многих привычных нам вещей через новоявленную игру с метафорами, со всей языковой выразительностью, в целом, и оттого мы оказываемся в мире странном и сказочном, правда это горькая и злая сказка о захвате сердца в клешни мира. Тем не менее, весь этот сновидческий бред - цельный и неподдельный. Это поистине нескончаемая грёза, иногда она прерывается на вдох, но не заканчивается. Даже сам Поплавский уже закончился, а она ещё тянется..хватает в свои сети.

"Когда на фоне дребезжащей темноты Зажгутся полисы бессмысленных видений, Галлюцинации разинутые рты Заулыбаются на каждом блике тени".

И это чеширская улыбка изысканной поэтичности. И Поплавский в Стране Поэтических Чудес с его неподдельно тонким чувствованием мира. Это стояние на самом краю всю свою жизнь. Потому что возможно это и есть родина поэзии.

Вот как в среднем выглядит его мир: "Серо-синий день погиб случайно, Он упал из тёмного окна", "Колечки дней пускает злой курильщик", "Искривленные веники веток Подметают пустырь небес", "Как будто рвалась из бездны Река ужасных событий", "И громко, но необъяснимо-сладко, Пел граммофон, как бы Орфей в аду", "Нас радость потрясает, как понос", "Дома закипали, как чайники. Из окон рвалось клокотанье любви", "Кружилась весна, как танцор на огне", "Слегка поет гармоника дверей, В их лопастях запуталось веселье", "Небо уже отвалилось местами, Свесились клочья райских долин", "В саване копоти ангелов домики Бились в истерике, в тучах путаясь", "А через мост накрашенные лица Проходят в улицы блестящем карнавале, А город с криком автовозов веселится В многоэтажном электрическом провале", "Млечный Путь едва блестит. Всё длится. Где-то в бездне черная труба Страшного суда не шевелится", "И айсберг проплывает над местом крушенья, Как Венера Милосская в белом трико", "В окно метнулась грязная весна — В штанах, с косой, но мы не отвечали", "Ползет небес пятнистый леопард Подстерегая злобно нашу немощь", "День весенний, что твой купорос, Разъедает привычные вещи", "В темно-синем небе зимы Дышат белые души тьмы", "День голубой застрелился в окне", "Палатки неба под грозою катастроф", "И море превращалось в сон о море", "Каштаны цвели, купаясь корнями в моче", "И билась Офелия в новом стеклянном гробу Видимо, не зная философии Шеллинга", "Память вселенной кончалась белой страницей", "Подъёмные машины спускались ко снам подземных миров" и "Всё разрешалось у подножия философии Гегеля, где субъективная и объективная логика согласно играли на солнце"

ПОЭТ АВАНГАРДНОЙ ЛУНЫ

"Ночной Орфей, спаситель сна, Поет чуть слышно в камыше. Ущербная его луна Сияет медленно в душе".

Особое место в поэтике Поплавского занимает образ луны. Её у него невероятно много, она вечный спутник, и судя по всему, вечный спонсор его вдохновения, либо же вечная карусель его угнетения. Чрезвычайно лунный Поплавский очень тонко её чувствует. Да, у него наблюдается иногда флёр заигрывающей романтики в её отношении, но при этом всегда выгодно отсутствует однообразие, а чаще всего отношение к ней странное, неопределенное, болезненно-неровное. Через неё, как через творческий податливый пластилиновый штамп, Поплавский, как Эллочка Людоедочка, выражает многообразие скользящих эмоций, различные понимания и откровения. Недаром Луна - архетипический символ души. И через Луну-Психею внутри самого Поплавского можно вычитать о нём много интересного. Его лунная шарада завораживает, как и положено всему лунному, но особое обаяние ей придает горький привкус степенной нервности автора. У него и «Луна присела, как солдат в нужде», и «Восходит ночь, зеленый ужас счастья Разлит во всем, и лунный ад кипит», «А улица от лунной плесени Перекосила чердаки». Или вот «Сползает жизнь наперекор навзрыд Покрыта мягким белым лунным калом», «Луна во сне садилась на горшок, Не разнимая свой башлык слоновый», да и «Нога луны горит во сне в аду», «Но чернильным ножом, косарем лиловатым Острый облак луне отрубает персты», и «Там вышел вечер в платье абрикосовом Гулять с луной на голубой веревочке» и «Как серебряный сокол, луна пролетела на север». Это только часть, красивые, смачные, густые примеры. На самом деле вся поэзия Поплавского как радиоактивным излучением, исходит мощным лунным светом. И он это ясно знает и понимает. Сам про это говорит: «Поэзия, ты разве развлеченье? Ты вовлеченье, отвлеченье ты. Бессмысленное горькое реченье, Письмо луны средь полной темноты». Так потустороннее автописьмо озаряет его черный мир мерцающим холодным светом, и потому от поэзии отступиться невозможно, он ежедневно чувствует грубые руки тьмы на своей шее и не желает быть задушенным.

*** Но задушен тьмой он не был. Он был ею отравлен. Злой рок дотянул до него свои грязные лапищи, когда Борису было всего 32 года. И "Монпарнаса русского Орфей" окончательно снизошел в глубины сна. А ведь он так его любил, совершенно околдованный всю жизнь тянулся к счастью сна. И по-своему дотянулся. "Огромная укромность снов мужей" накрыла его с головой. Только теперь это был вечный сон. Грустно. Надеюсь, где-то есть изначальное пространство всех снов и там теперь, цитируя самого Поплавского "...в тени колокольни бродяга играет на флейте... Тихо-тихо, еле слышно. Он разгадал крестословицу. Он свободен".