Наша демократия на самом деле не так свободна от метафизических пережитков, как пытается доказать её передовая теория... И наука, пожалуй, тоже.
Филип Манов ставит перед собой нетривиальную задачу: показать, что современная демократия (в особенности её парламентская основа) не есть вещь в себе, чья внутренняя идеальность передаётся из уст в уста среди политиков многие поколения. Современная демократия, мол, не постметафизична, а суть переосмысление и развитие старой, монархически-сословной политической системы. Формы легитимности, возникшие прежде, не коллапсируют, а продолжаются в снятом виде в новом политическом процессе, порождающем собственную, более характерную, форму легитимности. Во всяком случае, занимательно наблюдать, как "отсечённая голова монарха беззвучно говорит", ибо "король не умирает", а затем функции этой, прямо без кавычек, головы перенимает на себя парламент, постулирующий себя как образ общественного тела, в коем всё тело народа способно изъявлять волю.
Занимательно до порочной вульгарности логической ошибки. Возникает ощущение, словно легитимность в её метафизически-теологической концепции порождает власть монарха, словно власть парламента "находится в рабском подчинении" у предыдущих идеологических форм и сообразно им существует только как слепок "политического тела монарха", растворённого в составе парламента. Хвост снова виляет собакой, проще говоря.
Оговорюсь, что само по себе изучение идеологии - в общем или в конкретном проявлении - не что-то плохое. Представлять же всю политику как идеологическую метафизику, значит не оставлять надежды на выяснение, чем же был тот или иной политический акт по существу. Наследование идеологических образов в рамках революции 1789-94 гг. и анализ дихотомии английского и французского парламентаризма в общем успешны и в высшей степени занимательны. Однако вряд ли можно доверять далеко идущим выводам.
Умаляет силу объяснение то, что описанные феномены "культурны", причём "культурность" выражается в самой неподходящей для научного анализа форме. Этнограф-фольклорист изучает мифы и легенды малого народа, абстрагируясь от их содержания. Учёный не верит в местные предания и более того: обязан видеть в них причудливый иероглиф общественного сознания. Изучать эти иероглифы по содержанию, опираясь чисто на их внутреннюю логику, всё равно, что изучать историю партии по её лозунгам. Представление, конечно, даёт, но всё-таки... Стоит ли объяснять?
"Кадиллаки" являются решением проблемы преемственности в условиях демократии, поэтому их не следует путать с феноменом доппельгенгеров, двойников, которые решают проблемы, присущие деспотической персонализации правления.
Цитирование без контекста накладывает печать недобросовестности, и всё-таки всерьёз опираться на такой вывод, откуда бы он не исходил, по меньшей мере сомнительно. Да, справедливо мыслить так: наследование в демократии легитимируется через множественность потенциальных лидеров, что есть кажущееся бессмертие власти. Но, как мне кажется, не так,: ...а потому неясность, в каком из кадиллаков цель, отвращает киллера от покушения на главу государства. В таком случае, со всей необходимостью никакая смерть "парламентского" вождя не приводит к существенным изменениям в политической обстановке. Глубокий вывод, опровергнутый всей историей индивидуального политического террора.
Если первая половина книги грешит метафизичностью в виде самых отвлечённых спекуляций, то вторая будто бы претендует на французский натурализм, измышляя, словно отдельный случай вполне выражает общую идею, если она вообще предполагается. Перечисление разрозненных фактов современной политики напоминает ссылку на журнал жёлтого издательства, причём такой, который строчит заказные статейки в канве авторского взгляда. Накал страстей повышают ссылки на дедушку Фрейда в местах, где, по всей видимости, рационалистический взгляд неспособен пролить свет на иррациональное, отчего автор плодит комичные логические обороты. Фрейд сказал, что прикосновение есть акт обладание, и вот массы народа, поругивающие тело Муссолини и его любовницы, коснулись тела диктатора, а значит он более не диктатор, он-де потерял сакральность. Вот уж действительно, больше ничего "десакрализующего" в итальянской политике в 1945-м не происходило.
Вот ещё скверный приём: брать от государственной власти то, что составляет её тело, но не метафизическое, а естественное, и представлять это в качестве акциденции, а преходящие наносные формы выражения этой власти ставить в позицию ядра понятия. Вообще мысль, что у нового правительства есть какая-то особенная метафизическая легитимность, причём наследующая идеологические формы у предыдущей, антагонистичной власти, может породить вот такие вот никуда не ведущие, или попросту ошибочные, выводы:
Современная форма правления с присущими ей атрибутами национального лидера и парламента как "куклы, с помощью которой изображается народ", есть посмертная жизнь абсолютной монархии, черты которой сохранились в исторической памяти общества.
Может, просто не изменилась сущность государства? Или формат отношений власть-народ имеет более сложное и расчленённое строение? А что, если язык политики не дом её бытия? Искать ответы на эти вопросы следует явно не в настоящей работе.
Произведение Филипа Манова неоднозначно, хотя его оценят интересующиеся общественным сознанием, политологи смогут почерпнуть интересные, но не исчерпывающие сведения, а ценители постмодернизма смогут насладиться каждой сентенцией, где фигурирует понятие "дискурс". И, видимо, такова политическая теология.
7 понравилось
