Дружинин и Добролюбов: кто круче?
Как-то я смотрел список рекомендуемой литературы для поступления в Литинститут (то ещё заведение для обучения писателей — по духу, то есть идейно, они стоят на либерально-религиозных позициях). В одном из номеров литературного журнала «Москва» прочитал интервью, взятое у ректора Литинститута Алексея Варламова. Вот из него отрывок:
"М.П. Солженицын. Когда определилось ваше отношение к этой фигуре, занимающей столь видное место в нашей культуре? А.В. Первое, что я прочитал у него, был «Матрёнин двор» в «Огоньке» в конце восьмидесятых. Это была, кстати, пиратская публикация, и Солженицын против нее возражал, но думаю, что миллионы советских читателей, у которых не было возможности читать «сам-» и «тамиздат», впервые его прочитали именно тогда. Меня поразил этот рассказ. Поразил тем, как написано, тем, что написано. Интонация, образы, смыслы, лица. Так что для меня Солженицын прежде всего замечательный художник, однако и к его общественной деятельности я отношусь с огромным уважением. «Один день Ивана Денисовича», «Бодался теленок с дубом», «Архипелаг ГУЛАГ», «Красное колесо», его «двучастные рассказы», публицистика, литературная критика — все это, с моей точки зрения, выдающиеся произведения русской литературы, а еще то, что Пастернак называл «книга-поступок». Понимаю, что мои оценки могут вызвать несогласие, но всем, кто Солженицына бранит, хочу заметить следующее. Его очень любили Василий Шукшин, Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Василий Белов, Евгений Носов, Юрий Казаков, Борис Екимов, Олег Павлов, а не любили Владимир Войнович, Андрей Синявский, Ричард Пайпс, Збигнев Бжезинский. Вот и выбирайте, с кем вы, мастера культуры."
Ой! Г. Варламов вспомнил Бжезинского. То есть нужно резко покраснеть и переметнуться в «правильный» лагерь? Нет, спасибо! Ради объективности пополним список писателей, которые не любили Солженицына: М. Шолохов, Вс. Кочетов, В. Бушин, С. Михалков, К. Симонов, Б. Полевой, В. Катаев, В. Шаламов. Как вам такой факт, г. Варламов?
Вернемся к списку «рекомендуемой литературы». Список состоит из русской литературы 19 и 20 вв. 19 век довольно-таки урезан — нет Рылеева, нет Кольцова, нет Мамин-Сибиряка, нет Короленко и Гаршина. 20 век напичкан под завязку: вот в чем необходимость рекомендовать «Мы» Замятина, того же Солженицына, Ходасевича, Хлебникова, «Доктор Живаго» Пастернака? Ещё есть дополнительный список — Вен. Ерофеев, Довлатов. Зато нет в 20 в. Фадеева, Кочетова, «Волоколамское шоссе» Бека, Алексея Толстого, Серафимовича, Д. Бедного, Исаковского, Макаренко, Н. Островского. Дальше в интервью насчет того, что ему не нравится, когда «передергивают» факты насчет Солженицына, г. Варламов говорит: «К большому сожалению, мы разучились нормально говорить и слушать друг друга, а вместо этого, чуть что не по нам — сразу переходим на крик и видим мир исключительно в черно-белом цвете.». А ваша антисоветская позиция — это ли не взгляд на мир «исключительно в черно-белом цвете»? Где в списке «Мать» Горького, «Разгром» Фадеева, «Железный поток» Серафимовича? Социалистический реализм в топку! Оставили «Конармия» Бабеля, вероятно потому, что репрессирован был? Ну ладно, оставим ректора в покое. Хотя, в другой рецензии и по другому поводу, я вспомню о нем как о писателе.
Увидев в вышеупомянутом списке критика Дружинина со статьей об «Обломове», я удивился: зачем? Ведь есть же «Что такое обломовщина?» Добролюбова! Благо, что она в списке тоже есть. Решил сравнить двух критиков, предварительно перечитав «Обломова». Обе статьи были напечатаны в год выхода романа — в 1859 г.
Разница, надо сказать, — огромная. Какая путанная с неопределенными понятиями речь у Дружинина и как ярко, стройно и логически излагает свои мысли Добролюбов.
Интересно, что все сходятся на том, что первая часть «Обломов» скучна, за исключением главы «Сон Обломова». У меня дома есть эта книга в бумаге, и во время прочтения, томясь от растянутостей, временами испытывая чувство стыда от манеры повествования, я думал, что прочитаю всё и избавлюсь от книги (как и у многих собирателей книг у меня места дома мало, приходится держать только лучшее из лучшего). Но когда я приступил к другим частям романа, то решил, что книгу оставлю.
Дружинин сходу рассказывает анекдот, высказывая при этом свой взгляд на искусство — «искусство для искусства». (Он возглавлял направление «эстетическая» критика, в которую, кроме него, входят Боткин и Анненков. Эта компания стала неплохо себя чувствовать в журнале «Современник» после смерти Белинского, пока туда не пришел Чернышевский в 1954 г.) Я не буду говорить, какому классу служат защитники теории «искусство для искусства», но они лишают искусство его идейного содержания и общественного значения и требуют от художников заботиться только о форме художественного произведения. Эти взгляды процветают и в наше время.
Первое, на что я хотел бы обратить внимание, это как Дружинин бесцеремонно искажает смысл произведения. Он считает, что между Обломовым (в начале произведения), который «безжалостно мучит своего Захара» и Обломовым, который влюблен в Ольгу лежит пропасть, которой «никто не в силах уничтожить». Захара он безжалостно не мучит — скорее Захар издевается над барином. Что за сравнение с пропастью, которую «никто не в силах уничтожить»? Во времена влюбленности в Ольгу, он был в состоянии временного бодрствования. Это как прикованного человека к постели (из-за болезни) поднять насильно, тот еще будет держаться кое-как на ногах, но он все же будет неуклонно стремиться лечь снова, хотя какие-то попытки удержаться на ногах он будет демонстрировать. Примерно в таком же состоянии был Обломов во времена влюбленности в Ольгу. «Илья Ильич, валяющийся на диване между Алексеевым и Тарантьевым». Господи, это еще что такое? Может у меня книжка с купюрами, но я не помню, чтобы они втроем валялись на диване. Что же они делали то такое на диване «втроем»? В первой части Обломов Дружинину кажется «заплесневевшим и почти гадким», но когда Обломов сам разрушил свою любовь и плачущий, то здесь Дружинин находит, что тот «глубок, трогателен и симпатичен». Да нет же, Обломов снова стал таким же, как и был — упал снова на кровать.
Дальше эстетствующий критик рассказывает об отношении Гончарова к своему персонажу (Обломову): образ явился к нему «в виде явления отрицательного, достойного казни, и по временам почти ненавистного». Это в чем проявилось хоть? Что за безумные фантазии?
Дружинин пишет, что Ольга поняла Обломова лучше, чем Штольц. Она разглядела в нем «нежность врожденную и чистоту нрава, и русскую незлобивость, и рыцарскую способность к преданности, и решительную неспособность на какое-нибудь нечистое дело». Дружинин, вероятно, забыл, что об Обломове говорил Штольц?
«— <…> А если хочешь знать правду, так я и тебя научил любить его и чуть не довел до добра. Без меня ты бы прошла мимо его, не заметив. Я дал тебе понять, что в нем есть и ума не меньше других, только зарыт, задавлен он всякою дрянью и заснул в праздности. Хочешь, я скажу тебе, отчего он тебе дорог, за что ты еще любишь его? Она кивнула в знак согласия головой. — За то, что в нем дороже всякого ума: честное, верное сердце! Это его природное золото; он невредимо пронес его сквозь жизнь. Он падал от толчков, охлаждался, заснул, наконец, убитый, разочарованный, потеряв силу жить, но не потерял честности и верности. Ни одной фальшивой ноты не издало его сердце, не пристало к нему грязи. Не обольстит его никакая нарядная ложь, и ничто не совлечет на фальшивый путь; пусть волнуется около него целый океан дряни, зла, пусть весь мир отравится ядом и пойдет навыворот — никогда Обломов не поклонится идолу лжи, в душе его всегда будет чисто, светло, честно... Это хрустальная, прозрачная душа; таких людей мало; они редки; это перлы в толпе! Его сердца не подкупишь ничем; на него всюду и везде можно положиться. Вот чему ты осталась верна и почему забота о нем никогда не будет тяжела мне. Многих людей я знал с высокими качествами, но никогда не встречал сердца чище, светлее и проще; многих любил я, но никого так прочно и горячо, как Обломова. Узнав раз, его разлюбить нельзя. Так это? Угадал? Ольга молчала, потупя глаза на работу. Андрей задумался.»
Вот как читал произведение Дружинин? Откуда у него такие выводы? Добролюбов просто великолепно отреагировал на те слова Штольца:
«Распространяться об этом пассаже мы не станем; но каждый из читателей заметит, что в нем заключена большая неправда. Одно в Обломове хорошо действительно: то, что он не усиливался надувать других, а уж так и являлся в натуре — лежебоком. Но, помилуйте, в чем же на него можно положиться? Разве в том, где ничего делать не нужно? Тут он действительно отличится так, как никто. Но ничего-то не делать и без него можно. Он не поклонится идолу зла! Да ведь почему это? Потому, что ему лень встать с дивана. А стащите его, поставьте на колени перед этим идолом: он не в силах будет встать. Не подкупишь его ничем. Да на что его подкупать-то? На то, чтобы с места сдвинулся? Ну, это действительно трудно. Грязь к нему не пристанет! Да пока лежит один, так еще ничего; а как придет Тарантьев, Затертый, Иван Матвеич — брр! какая отвратительная гадость начинается около Обломова. Его объедают, опивают, спаивают, берут с него фальшивый вексель (от которого Штольц несколько бесцеремонно, по русским обычаям, без суда и следствия избавляет его), разоряют его именем мужиков, дерут с него немилосердные деньги ни за что ни про что. Он все это терпит безмолвно и потому, разумеется, не издает ни одного фальшивого звука.»
Вот что Дружинин пишет о Штольце: «Мы готовы осудить слишком частое его появление. Это человек обыкновенный и не метящий в необыкновенные люди, лицо, вовсе не возводимое романистом в идеал нашего времени.» Разве он часто появлялся? Почему за это нужно осуждать? Композиционно он превосходно вписывается. Добролюбов удачно сказал: «Штольц — противоядие Обломову». Но Добролюбов (как и Чернышевский) в силу отсталости русской жизни, не мог подняться до диалектического материализма Маркса и Энгельса, и он мечтал о переходе к социализму через крестьянскую общину. Он с позиции революционной демократии хотел бы ждать от Штольца некоторых конкретных социальных действий (высшие стремления), поэтому он оценивает его так: «Штольц не дорос ещё до идеала общественного русского деятеля. Да и нельзя ещё: рано. Не пойдёшь далее добродетельного откупщика Муразова, или благородного помещика Костанжогло». В целом он верно сказал, однако он не учитывал (из-за не владения диалектическим материализмом), что Штольц — это представитель класса буржуазии (в становлении), пока ещё прогрессивной (на начальной стадии) по мере своего становления развивает рабочий класс. Это знали Маркс и Энгельс, а у нас: Добролюбов и Чернышевский, а затем народники, топили за крестьянскую революцию (утопический социализм).
Величайшее своеобразие Гончарова среди рус. писателей 40—60-х гг. вот в чем (это из БСЭ 1-е издание): «Одни из них тяготели к дворянской среде и идеологии, как Лермонтов, Тютчев, Фет, Толстой, отчасти Тургенев, другие принимали разночинскую ориентацию, как Некрасов, Никитин, Помяловский, Решетников, отчасти тот же Тургенев. Один Гончаров взял курс на молодую рус. буржуазию. Этому помогла его замечательная зоркость и та ясность понимания вещей, какая ему столь свойственна. Но помогли и его происхождение и особая среда, в которой он вращался. Он избежал того плена демократического разночинства, в какой попадали многие писатели, разночинству инородные, как Тургенев, Григорович, Боткин. Это дало ему возможность создать в русской литературе первый по времени и значительности образ буржуазного героя. Позже того 1857 года, в котором был закреплен в печати образ Штольца, наша литература долго не возвращалась к этой проблеме. Русская буржуазия не была так богата культурно, чтобы создать свою литературу, и разночинство, а отчасти и сходящее со сцены дворянство заполнили литературу 50-х и позднейших годов. Тем знаменательнее выступление Гончарова. Над упадочным образом барина Обломова он воздвиг образ преуспевающего коммерсанта Штольца — и сделал это не только по материалам объективного наблюдения, но и по мотивам идеологического сочувствия.»
Заключительная часть статьи (примерно ¼) — панегирик персонажу Обломову.
«Обвинить Обломова за его обломовские качества не значит ли то же, что сердиться на то, зачем добрые и пухлые лица фламандских бургомистров на фламандских картинах не украшены черными глазами неаполитанских рыбаков или римлян из Транстевере? Метать громы на общество, рождающее Обломовых, по нашему мнению то же самое, что сердиться за недостаток снеговых гор в картинах Рюйздаля.»
Мне жаль таких людей, которые мыслят подобным образом. Я таких много встречаю в жизни. У них всё очень сильно напутано в голове. Процитирую из учебника «Введение в литературоведение» (1988) под ред. Г. Н. Поспелова: «<…> надо различать то, что ПОЗНАЕТСЯ в произведении, и то, что в нем ИЗОБРАЖАЕТСЯ. Изображаются персонажи, творчески созданные, вымышленные писателем, наделенные всякого рода индивидуальными особенностями, поставленные в те или иные взаимоотношения. Познаются общие, существенные особенности жизни.» Персонаж Обломов изображен прекрасно сточки зрения художественного мастерства. Но прекрасен ли этот социальный характер в историческом значении? Играл ли он прогрессивную роль в общественной жизни? Нет и нет! Крепостное дворянство уже не играло прогрессивную роль. Уже остро стоял вопрос об отмене крепостного права. Как писал Добролюбов: «Кроме истории о лени Обломова, здесь отражена русская жизнь, современный русский тип, изображенный с беспощадной строгостью, но с полным сознанием истинности.». Так вот, почему же мы должны любить этот «русский тип», как этого хотелось бы Дружинину? Дружинин, как представитель «эстетической» критики видит только изображаемое, но не отличает познаваемое. Он только лишь любуется персонажем Обломовым, которого рассматривает просто как «невинного ребенка». Дальше эстетического любования его анализ не идет. Вот впечатления Добролюбова после прочтения романа: «В сфере мысли прибавилось что-то новое.» «Хочется думать над образами и типами.» «Хочется выяснить их значение и отношение к вашей собственной жизни.» «Вы готовы снова перечитать многие страницы.» «Весь роман почти сплошь прочитали мы два раза, и во второй раз он нам понравился едва ли более, чем в первый.»
Доводы Дружинина в защиту персонажа Обломова: «<…> мы не признаём её (обломовщину) плодом гнилости или растления.» «Обломов — ребенок, а не дрянной развратник, он соня, а не безнравственный эгоист или эпикуреец времен распадения. Он бессилен на добро, но он положительно неспособен к злому делу, чист духом, не извращен житейскими софизмами <…>.
Про «житейские софизмы» — это в точку! Добролюбов это тоже отметил, сравнивая Обломова с его «братьями обломовцами» (Онегин, Печорин, Бельтов, Рудин): «Бездельничает он (Обломов) ничуть не больше, чем все остальные братья обломовцы; только он откровеннее, — не старается прикрыть своего безделья даже разговорами в обществах и гуляньем по Невскому пр-ту.» Далее Дружинин заливается восторгом: «Он не имеет ничего общего с бесчисленной массой грешников нашего времени, самонадеянно берущихся за дела, к которым не имеют призвания.» Ну если призвания не имеешь, то не следует трудиться. Хорошо, когда ты барин, 300 Захаров в помощь!
«Он не заражен житейским развратом и на всякую вещь смотрит прямо, не считая нужным стесняться перед кем-нибудь или перед чем-нибудь в жизни.» Ну скажите, как можно согрешать да развращаться, не выходя из комнаты? Разве только с хозяйкой Агафьей Матвеевной. Ах да, это другое!
«Ребенок по натуре и по условиям своего развития, Илья Ильич во многом оставил за собой чистоту и простоту ребенка, качества драгоценные во взрослом человеке, качества, которые сами по себе, посреди величайшей практической запутанности, часто открывают нам область правды и временами ставят неопытного, мечтательного чудака и выше предрассудков своего века, и выше целой толпы дельцов, его окружающих.» Далее Дружинин подкрепляет этот довод наивнейшими рассуждениями о том, чего можно было бы ожидать от Обломова, если бы Штольц и Ольга попали в различные трудные жизненные ситуации: «(Обломов) поступил бы сообразнее с вечным законом любви и правды», «очень может быть, что он не сумел бы быть им полезным практически, но любви своей к ним не стал бы подразделять на разные степени», «у кого сердце дальновиднее головы, тот может наделать множество глупостей, но в стремлениях своих все-таки останется горячее и либеральнее людей, запутанных сетьми светской мудрости», «трудно сказать, что бы совершил Обломов при этом известии, но кажется нам, что он не сказал бы самому себе: какое право имею я вмешиваться в дела ли, когда-то мне дорогих и близких» (Точно! Если он слезет с дивана, а на кратковременные порывы он всё же способен, то он вполне способен наделать каких-нибудь глупостей — бессмысленно, зато с ГОРЯЧИМ чувством.).
Заканчивает Дружинин так: «И наконец, он любезен нам как чудак, который в нашу эпоху себялюбия, ухищрений и неправды мирно покончил свой век, не обидевши ни одного человека, не обманувши ни одного человека и не научивши ни одного человека чему-нибудь скверному.» Тут вспомним А. Толстого «Не ошибается тот, кто ничего не делает, хотя это и есть его основная ошибка.».
А что Добролюбов пишет об Обломове?
«В чем заключаются главные черты обломовского характера? В совершенной инертности, происходящей от его апатии ко всему, что делается на свете. Причина же апатии заключается отчасти в его внешнем положении, отчасти же в образе его умственного и нравственного развития. По внешнему своему положению — он барин; <…>.»
«<…> он с малых лет видит в своем доме, что все домашние работы исполняются лакеями и служанками, а папенька и маменька только распоряжаются да бранятся за дурное исполнение. И вот у него уже готово первое понятие — что сидеть сложа руки почетнее, нежели суетиться с работою... В этом направлении идет и все дальнейшее развитие.»
«А известно, как удовлетворенные капризы развивают бесхарактерность и как заносчивость несовместна с уменьем серьезно поддерживать свое достоинство. Привыкая предъявлять бестолковые требования, мальчик скоро теряет меру возможности и удобоисполнимости своих желаний, лишается всякого уменья соображать средства с целями и потому становится в тупик при первом препятствии, для отстранения которого нужно употребить собственное усилие.»
«<…> нормальный человек всегда хочет только того, что может сделать; зато он немедленно и делает все, что захочет... А Обломов... он не привык делать что-нибудь, следовательно, не может хорошенько определить, что он может сделать и чего нет, — следовательно, не может и серьезно, деятельно захотеть чего-нибудь... Его желания являются только в форме: «а хорошо бы, если бы вот это сделалось»; но как это может сделаться — он не знает.»
«Не нужно представлять себе, чтобы Илья Ильич принадлежал к какой-нибудь особенной породе, в которой бы неподвижность составляла существенную, коренную черту. Несправедливо было бы думать, что он от природы лишен способности произвольного движения. Вовсе нет: от природы он — человек, как и все.»
«Но как мог дойти до рабства человек с таким независимым положением, как Илья Ильич? Кажется, кому бы и наслаждаться свободой, как не ему? Не служит, не связан с обществом, имеет обеспеченное состояние... <…> И, однако же, вся жизнь этого барина убита тем, что он постоянно остается рабом чужой воли и никогда не возвышается до того, чтобы проявить какую-нибудь самобытность. Он раб каждой женщины, каждого встречного, раб каждого мошенника, который захочет взять над ним волю. Он раб своего крепостного Захара, и трудно решить, который из них более подчиняется власти другого.»
«Отчего же это? Да все оттого, что Обломов, как барин, не хочет и не умеет работать и не понимает настоящих отношений своих ко всему окружающему. Он не прочь от деятельности — до тех пор, пока она имеет вид призрака и далека от реального осуществления; <…>.»
«И ведь Обломов не только своих сельских порядков не знает, не только положения своих дел не понимает: это бы еще куда ни шло!.. Но вот в чем главная беда: он и вообще жизни не умел осмыслить для себя. В Обломовке никто не задавал себе вопроса: зачем жизнь, что она такое, какой ее смысл и назначение?»
«Его лень и апатия есть создание воспитания и окружающих обстоятельств. Главное здесь не Обломов, а обломовщина. Он бы, может быть, стал даже и работать, если бы нашел дело по себе: но для этого, конечно, ему надо было развиться несколько под другими условиями, нежели под какими он развился. В настоящем же своем положении он не мог нигде найти себе дела по душе, потому что вообще не понимал смысла жизни и не мог дойти до разумного воззрения на свои отношения к другим.»
Вот какая разница взгляда на Обломова идеалиста Дружинина и материалиста Добролюбова. Совершенно не понятно: зачем в списке рекомендуемой литературы находится статья Дружинина, которая не имеет никакой ценности. Действительно, есть большая разница между изучением литературы и подготовкой к ЕГЭ. Это разные вещи!
Ну и в заключение приведу отрывок, в котором можно увидеть, как сам автор «Обломова» отнесся к статье Добролюбова. «История русской литературы» т. VIII, часть первая, статья «Гончаров» (1956):
«Роман и статья как-то гармонически сомкнулись в 1859 году в одно целостное литературное явление. Статья Добролюбова оказала сильнейшее воздействие и на читателей, и на критику, и на школьное преподавание. Сам Гончаров высоко ценил статью Добролюбова «Что такое обломовщина?». Как только она появилась в «Современнике», он писал П. В. Анненкову (20 мая 1859 года): «Взгляните, пожалуйста, статью Добролюбова об «Обломове»: мне кажется, об обломовщине, т. е. о том, что она такое, уже сказать после этого ничего нельзя» (VIII, 320). И впоследствии, в 70-х годах, в статье «Лучше поздно, чем никогда» и в других высказываниях Гончаров публично солидаризировался с Добролюбовым в понимании обломовщины.»
10 понравилось
