Сковорода

Издание 1972 года.Сохранность отличная. Книга Ю. Лощица рассказывает об украинском философе, просветителе, гуманисте, поэте 18 века Григории Сковороде. Г. Сковорода - один из первых в истории Украинской мысли выступил против церковной схоластики и призвал к поискам человеческого счастья. Большинство своих стихотворений он объединил в сборник "Сад божественных песней". Его сатирическая песня "Всякому городу нрав и права" бичует быт помещиков и ростовщиков. Она вошла в репертуар кобзарей. В кни...

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,8

6 оценок

5
17%
4
50%
3
33%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 6Хотят прочитать 16

Рецензии

marta03333
23 ноября 2024
Ожидала большего
Обычно книги из серии ЖЗЛ советского периода более разносторонние в своих жизнеописаниях. В этой книге сплошные биографические данные, предполагаемые события в жизни, а главное в его философском учении и педагогических взглядах размазано набросками по всему тексту. Без подготовки, знания его работ и трактатов читатель толком ничего не поймет. В чем суть его философского учения? Какие общественные и педагогические взгляды имел?
Ожидала большего.

3 понравилось
189
JohnMalcovich
27 ноября 2019
«Что есть мир?» — спрашивает он и сам же отвечает: «Ад, яд, тля!»

Его именовали первым философом на Руси и едва ли не отцом славянофильства. Учился Григорий в Киево-Братском училище (впоследствии Киево-Могилянская академия). Хотя и создавалась в те годы видимость неприятия католической веры, навязываемой с запада Киевской Руси, однако обучение проходило все-таки на латыни и «философию здесь уже без оговорок изучали по схоластическим пособиям, опираясь на любимого «латынами» Аристотеля». В 1738 году, когда Григорий поступил в Академию, в ее списках числилось 444 человека. Правила в академии во многом напоминали правила инквизиторского училища среднего звена. Студенты должны были постоянно подлавливать друг друга на ошибках. «Тому, кто в разговор» с приятелем допускал определенное число ошибок, и вручали особый футлярчик — «калькулюс», в который вкладывали лист бумаги с его фамилией. Теперь владельцу футлярчика нужно было стараться изо всех сил, чтобы до ночи «сплавить» неприятный трофей кому-либо из сверстников, уличив его при свидетелях в нескольких ошибках.» Каждый наставник считал для себя делом чести не повторять курсы, которые читались на кафедре до него, а составить спою оригинальную «систему». Студентам иногда поручали переписывание учебников, то есть использовали в качестве копировальных автоматов. Каждому переписчику назначался определенный урок — часть текста, с которой ему нужно было сделать список. Потом отдельные тетрадки-задания сшивались, и получалась новая книга. Сковорода был одним из переписчиков. Так и жил Сковорода поживал до тех пор, пока однажды из Санкт-Петербурга в Киев не приехал столичный гость, уставщик Гаврила Матвеев, прозвищем Головня. Приехал со специальным поручением — отобрать лучших малороссийских певчих для придворного хора. Головня прослушал многих, а выбрал семерых человек. В их числе был и Григорий. Побыв при столичном дворе в течение приличного периода времени, Григорий был отпущен назад в Академию, так и хочется написать «с промытыми в нужном русле мозгами». В академии его назначили уставщиком. Но Григорий не хотел быть таковым. Не хватило ему и смелости отказаться. Тогда он начал юродствовать: изменил голос, стал заикаться и вообще всячески выставлять себя безумцем. Тогда начальству не осталось ничего иного, как вычеркнуть «спятившего» Сковороду из студенческих списков. Отсюда берут корни сомнения в способности Сковороды быть борцом против целого католического строя. Какой же он борец, если не смог прямо отказаться от должности уставщика? Да и дальше многое напоминает выдумку. Уставщиком Григорий быть не захотел, но одного упоминания о том, что его хотели назначить на эту должность, позволило назначить его на свободную должность регента при заграничной церкви! Три года он проводит за границей. Когда 1 июня 1753 года в старинный город Переяслав прибыл на епархию новый епископ — Иоанн Козлович – Сковорода пишет стих в честь этого события. Стихотворное поздравление Сковороды, конечно, не осталось незамеченным; с осени 1753 года его приглашают читать курс пиитики в Переяславской семинарии. И он становится преподавателем. А это значит, что ему нужно разработать его собственную систему обучения. Так появилось его «Рассуждение о поэзии» трактат по теории стихосложения. Весьма пафосное произведение. Но, внимание, рукопись не сохранилась. Опять все это одни лишь догадки и предположения. А смысл пафоса трактата состоял в противопоставлении новаторской силлаботонической системы Ломоносова — Тредиаковского обветшалым канонам русских силлабистов. Философ из народа Сковорода пиарил ученого из народа Ломоносова. Долго ли, коротко ли пудрил Сковорода мозги студентам, но прознал про то епископ и потребовал объяснений. «Григорий ответил, что в своих суждениях о поэзии он исходит из мнений профессионалов — людей, знающих свой предмет, а не из любительских впечатлений того или иного не вполне сведущего лица. «При том в объяснении прибавил латинскую пословицу: Alia res sceptrum? Alia plektrum, то есть: иное дело пастырский жезл, а иное пастушья свирель». И изгнали Григория из семинарии. И стал он репетитором в зажиточной семье, где его презирали за его ученость. Василий Степанович Томара – так звали его хозяина. Именно он в конце века был назначен русским послом в Константинополь. Позднее, устав от репетиторства, Сковорода начинает заниматься то ли пояснениями библейских стихов, то ли толкованием их в особом, новом осмыслении. А еще он начинает сочинять стихи. Сковорода писал на переходном языке малороссийской книжности своего времени, который иногда называют староукраинским книжным, а иногда славяно-российским языком, потому что при известной доле старославянизмов и украинизмов в словарном составе он все-таки тяготеет к русской языковой стихии.
Интересный факт: очень высоко ценивший Сковороду Тарас Шевченко назвал его язык «винегретным».
Почти случайно оказался Сковорода в Харькове и им решают укрепить преподавательский состав харьковского коллегиума. В Харькове он продолжает развивать свою философию. В принципе, его можно назвать предтечей Чаадаева. В том смысле, что Сковорода пытался соединить не соединяемое и «впихнуть не впихиваемое». «Христос и Эпикур — одно и то же. Для него и темные египетские жрецы — православные люди.» Он как бы был монахом, но бес принятия монашеского пострига. Как бы юродивый, но четко знающий, кому и что следует говорить. Пришлось уйти Сковороде и из харьковского коллегиума. Тогда как раз вышел указ Екатерины II об учреждении в Харькове особых «прибавочных классов», которые предназначались для обучения в них дворянской молодежи. Была там одна дисциплина — катехизис, но именовалась она в духе времени — «курс добронравия». Катехизис — для семинаристов, детям дворянским более приличествует «курс добронравия». «Добронравие» губернатор предложил читать Сковороде. Григорий Саввич увлекся предложением, составил план курса и тут же написал вступительную лекцию, назвав ее «Начальная дверь ко христианскому добронравию». Но воспротивился белгородский епископ Порфирий Крайский. Что там за «курс добронравия» затеян? Кто назначен его читать? Почему учителем заявлено светское лицо, а не монах?
Так Григорий Саввич оказался втянут в распри между «сильными мира сего»: в очередном письме в Харьков Крайский затребовал, чтобы ему были присланы лекции, которые собирается читать господин Сковорода. «Начальная дверь» отбыла в Белгород.
Автор «Начальной двери» называет бога «натурой», «природой»? Следовательно, он пантеист! Именует обряды «церемониями»? Да он опасный еретик! Так решил епископ белгородский. В качестве противовеса необходимо было найти срочно более дружелюбного епископа. Такое лицо имелось — игумен Святогорского о монастыря, бывший ректор коллегиума и Преподаватель философия Лаврентий Кордет, еще в 1765 году по интриге Крайского отосланный из училища в захолустную обитель на берегу Северского Донца. Кордет действительно был монахом, резко выделяющимся из своей среды. Он состоял членом географического товарищества при Московском университете, принимал участие в составлении географического словаря, работа над которым была предпринята по инициативе Ломоносова (Ну, никуда не денешься от Ломоносова). И Сковорода получает свободу творить на своих лекциях. «Бога он сравнивал с механиком, который следит за работой часового механизма на башне. Или с математиком и геометром, что «непрестанно в пропорциях и размерах упражняется». Обряды именовал церемониями, а церковь — камердинером вместо отсутствующего господина. Об истине говорил, что она является толпе под маскарадной личиной. Конечно, для механических, математических и танцевальных умов сравнения такого рода как раз были по вкусу. Этот маневр Сковороды на современном филологическом языке называется «приемом отстранения»: общеизвестная мысль подается в новом, дерзком, подчас изменяющем ее до неузнаваемости обличье. Но вряд ли такие его новации могли прийтись по вкусу тем, кто считал, что обряжать богословие в ярмарочные одежки — занятие непристойное.»
Но отстаивать свои взгляды у Сковороды не хватало ни смелости, ни, быть может, знаний. Вся его позиция по жизни выглядела, как ходьба в соответствии с ленинским тезисом: шаг вперед, два шага назад. Он и из-под венца бежал, когда все уже в церкви собрались и священник собирался начинать обряд. Сам образ Сковороды, словно луковица покрыт всевозможными баснями и сказками. И от этого никуда не деться. Вот только прокололись те, кто из Сковороды хотели героя сделать. Использовали они для возвеличивания Григория методы Кости Сапрыкина, а если точнее, то методичку, по которой героизировали Байрона спустя много лет. Некоторые фразы просто повторяют друг друга в жизнеописаниях этих, казалось бы, разных людей. А многие из басен, написанные якобы Сковородой, просто повторяют один в один сюжеты рассказов о похождения Насреддина. Все, что бы ни делал Григорий, делал он как-бы по-своему, с ленцой. Переводил диалоги Цицерона, запросто сокращая их. Впрочем, Лошиц трактует это едва ли не как одно из достижений философа. «Сковорода-переводчик довольно свободен по отношению к букве чужого текста. Безусловно, его переводы, как теперь это именуется, вольные: он может без особых колебаний опустить целый фрагмент из переводимого текста, он вовсе не обеспокоен тем, чтобы на уровне лексики сохранить колорит давно прошедшей эпохи. Все его внимание сосредоточено на том, что не обветшало и не может обветшать в творениях римского классика, — на универсалиях человеческого опыта.» Если верить легенде, то жил Григорий исключительно за счет приятельских подарков, безвозмездных кредитов и подаяний.
Над чем трудился Григорий, что подтачивал он своими трактатами и баснями со стихами, так это церковь. И не всегда это была католическая церковь. Скорее, это была русская, православная церковь. Когда Екатерина вторая начала борьбу с русской церковью и монастырями (имеется в виду знаменитый антимонастырский указ Екатерины II от 1764 года, в результате которого подверглось упразднению множество монашеских обителей страны), Сковорода как бы поддерживая ее, начал пропагандировать возможность веры без церкви. Сектантов, которых развелось великое множество после указа Екатерины, Григорий мягко оправдывает, если они приносят пользу обществу. Но до прямого разрыва с ортодоксальной церковью Григорий не доходил. Он славился умением ходить по краю и не преступать черту. Принципом его философии становится двухобъектность. Вот только объекты эти он использует, мягко сказать, странно. «Вот, например, — шутливо замечает по этому поводу философ, — наложил кто на голову сапог, а на йоги шапку. Безпорядок зол подлинно, но чтоб шапка или сапоги жизни человеческой неполезны были, кто скажет?» А чтобы его не называли дураком, он сам себя официально именует «ослом среди софистов». «Что есть мир?» — спрашивает он и сам же отвечает: «Ад, яд, тля!» Он дает рекомендации к чтению, как процессу познания мира. Сковорода занимается перетолкованием. Из Горация он делает, например, не поэта, а целого пророка. Особенно ему нравилось трактовать библию. «В разных местах своих сочинений Сковорода сравнивает Библию с лестницей, с обетованной землей, с варварской статуей, с рыбацкой сетью, с ковчегом, с алтарем.» Библия, говорит он, есть «узел и узлов цепь», «седмиглавный дракон», «лабиринт», «ложь», «царский врачебный дом», «тяжебное дело богу со смертными», «солнце всех планет», «человек и труп», «сердце вечное»; «Библия есть то же, что сфинкс». Всего в сочинениях Сковороды обнаруживается не менее пятидесяти метафор, характеризующих его личное восприятие Библии и иногда резко контрастных по отношению друг к другу. Апофеозом перетолкований Сковороды становится его толкование смерти Иисуса аки желание исполнить божью заповедь о субботе. Вот, как звучит это стих Сковороды:
«Лежишь во гробе, празднуешь субботу,
По трудах тяжких, по кровавому поту…
Убий телесну и во мне работу!
Даждь мне с тобою праздновать субботу…»
Как и большинство критиков бога, Сковорода, получается, делает себе имя именно на критике, или перетолковании библии. Как сказал в своем «Очерке развития русской философии» Густав Шпет: «…Сковорода пропитывается библейской мудростью и, как истый начетчик, засыпает глаза и уши читателя — до его изнеможения, до одури — библейским песком». Сковорода сыпал людям песок в глаза для того, чтобы они не заставили его сделать жизненный выбор. Он так и умер, в соответствии с принципом «ни вашим, ни нашим». За несколько дней до кончины он сам попросил, чтобы над его могилой сделали надпись: «Мир ловил меня, но не поймал». Вот только ловил ли его кто-нибудь? Сие неизвестно. Аминь!

Читать далее
2 понравилось
167