Если вы не читали, то вот тут я писала про игру слов. Я очень люблю, когда люди владеют словом. Умеют им жонглировать. Владеют большим объемом знаний, которые умеют применить вовремя, правильно, красиво и умно! Вот это для меня красиво, вот это для меня истинное владение словом и показатель ума человека. Когда же он паясничает, кривляется, не успевает вовремя заткнуть свой рот или же оторвать ручку от бумаги, пальцы от клавиатуры, то получается вот такая гадость. Местами, только местами, случаются интересные выражения и переходы, но создается полное ощущение, что автор их откуда-то украл. Например, идею описания весны из "Двенадцати стульев", помните, как там красиво было про весну, что она умирает?

На глазах у всех погибала весна. Пыль гнала ее с площадей, жаркий ветерок оттеснял ее в переулки. Там старушки приголубливали красавицу и пили с ней чай во двориках, за круглыми столами. Но жизнь весны кончилась — в люди ее не пускали. А ей так хотелось к памятнику Пушкина, где уже шел вечерний кобеляж, где уже котовали молодые люди в пестреньких кепках, брюках-дудочках, галстуках «собачья радость» и ботиночках «Джимми».

Они описали Весну живой, нежной, трогательной. И взяв за основу этот образ, автор сильно постарался ее тоже оживить. Если бы я не читала "Двенадцать стульев", я бы повелась на его описание, на это действительное старание, но сквозь него проглянула его нелюбовь к женщинам. Нельзя написать красиво про Весну, если ты ее не любишь, если ты не можешь ей искренне восхититься и, если ты принижаешь ее пол, лучше уж напиши парня Весну или мужика. Воровать тоже надо уметь. И лучше уж с собой быть честнее.

И вот в книге многое так. То есть сплошняком фиглярство и когда что-то интересное, то полное ощущение чужой мысли, которую опошлил автор. Вот мелькнуло что-то хорошее и тут же автор хлобысь, буквально следующим словом все перечеркивает. И вроде видно, что он умеет подмечать, и вроде бы знает так, чтобы мочь говорить, обсуждать, но то как он это делает - некрасиво и часто какие-то мысли безосновательны. То есть ты не можешь вступить с ним в диалог, да как бы и смысла не видишь. Бывают такие люди, которые, не аргументируя свое мнение, считают, что они лучше всех знают. С таким и смысла нет вступать в диалог, вот и у автора такое по книге случается.

Наверное, кто-то назовет это философским романом. Автор же нам в конце концов даже доносит, что он хотел сказать:

О чем, кстати, будет книга? – О привязанности. – Привязать – хороший глагол. Женщины к мужчине? – Не только. – Привязанность – это когда он еще не ушел, а ты уже скучаешь. Мне, как и всякой женщине, казалось, что я умею вязать, оказалось, что нет, хурма умеет, я нет. Незрелой хурмой были все наши поцелуи. – Подожди с хурмой, я же в глобальном смысле привязанности: человека к миру, к родине, к пейзажу, к городу, к улице, к болезням, к вещам, к столбу, в конце концов, – карабкались мои глаза по гранитной колонне, отшлифованной временем, временным и безвременным правительствами. До самого верха, как на Сабантуе, только здесь в качестве приза вместо нового телевизора ангел-хранитель в человеческий рост. Стоя посреди Дворцовой, я вдруг почувствовал, как она привязана к столпу Александрийскому и все эти Эрмитажи, маленькие и большие, и остальные здания вокруг площади вместе со всеми шедеврами искусства, туристами, военными и гражданскими, вплоть до самой набережной, там уже вступают в силу другие законы, там Нева, к которой привязана вся Северная столица, если не сказать повязана.

Есть только одно "но", он может и хотел это сказать, но не сказал, кроме вот этого отрывка. Он не смог вот этой привязанности к зданиям, площадям, чувствам передать. Да, старался, я этого не отнимаю, но дети знаете ли тоже стараются рисовать дома, собак, деревья, родителей, а получается такие шедевры, что иначе как "сделяль" не назовешь. Но мы же это философией не называем.

Кстати, автор нам честно признается, что для него литература:

– Не сложнее, чем читать. Литература – это искусство расставления слов, а хорошая литература – это хорошо расставленные слова.

Вот и все. Вот весьт смысл литературы в его понимании. Если отталкиваться от этого, то у него все получилось. Он мастерски расставил слова, правда мастерство тоже так себе, не интересное. Это похоже на отрывок из мультика "Ну, погоди", когда хор зайчиков поет, отзываясь на слова Волка: "Аааа!" "Аааа-аааа." "Оооо!" "О-ооо-ооо." "У!" "У дороги чибис, у дороги чибис!" "Э-ээх!" "Дубинушка ухнем." "Ой!" "цветет калина в поле у ручья." "Ох." "Ох рано, встает охрана." "Все!" "Все могут короли! Все могут короли!" "Не наааадооо!" "Не надо печалиться, вся жизнь впереди. Вся жизнь впереди..." Но это искрометно, с юмором и этого мало, не на основе такое переклички весь мультик. Даже Волку это надоело, когда он заявляет "все". А автор ничего так, 300 страниц таким стилем написал, только еще более примитивным, потому что пытался призвать наши низменные так сказать желания, свести разговоры к перепихону. И что меня от автора особенно отвратило, что он попытался все это подтереть воспоминаниями, где у людей есть приятные чувства. То есть как бы воззвать к ним, соединить свое "творение" с чем-то великим и прекрасным, это еще более некрасиво, чем глупая игра слов.

Я бы не советовала это читать. Потому что из-за трюков автора вам может показаться, что вы чего-то не поняли и вы попробуете это оправдать, начнете искать смысл во фразах, поведетесь на что-то знакомое. И получится, что просто у актера не было других кроссовок, а вы как кинокритики из анекдота скажите, что режиссер имел ввиду горящую землю под ногами главного героя. Ага, как бы не так. Я в вас верю, конечно, но еще я знаю, как легко попасть в ловушки, думать, что ты чего-то не понял, ведь умные люди в этом что-то увидели раз опубликовали. А я вам сверху кое-что подкину, так чтобы была понятна нелепость некоторых моментов:

Один графоман в солидный журнал прислал корявый стишок. Совсем таланта не было в нем, и стиль был весьма смешон. Но чтобы вывод под стих подвесть, в нем были такие слова: «Жизнь такова, какова она есть, и больше — никакова!» Младший редактор сказал: «Пустяки! Ступай–ка в корзину, брат!» Но чем–то тронули сердце стихи, и он их вернул назад. — Вчера я пришел веселенький весь, и жена была не права. Но «жизнь такова, какова она есть, и больше — никакова!». Редактор отдела, увидев стих, наморщил высокий лоб: — Стихи банальные. Автор псих. А младший редактор жлоб. Но строчки вошли, как благая весть, до самого естества. «Жизнь такова, какова она есть, и больше — никакова!» И, свой кабинет озирая весь, подумал любимец богов: «А может, и я таков, как есть, и больше совсем никаков?» И страшная мысль, как роса с травы, скатилась с его головы: «А может, и все, каковы они есть и больше — никаковы?» Владимир Костров

Во второй раз пытаюсь понять Валиуллина... И не могу. Он умеет красиво завернуть языком, его можно цитировать (даже нужно!), но вот цельного опять не вышло. Что-то пошло не так. И вот вроде бы и тема моя — животная философия, но воспринимается сей опус как бред сумасшедшего. Из недавно прочитанного «Кошка с Собакой» Алексея Свешникова без выноса мозга раскрывают тему жития, а о книге «Дни Савелия» Григория Служителя и говорить нечего, как там прекрасно подано человеческое через кошачье. А вот тут — через собачье не получилось...

Главный герой, дворовый пёс Шарик, общается с Мухой и другими сучками. Он платит алименты, часто меняет работу, а то и вовсе бегает просто так, хозяина у него нет, постоянной собаки нет. Муха — подруга его, он к ней бегает поболтать или когда совсем плохо (пожрать, переспать). Они подходят друг другу, но не могут себе в этом признаться. Муха собирается полететь в космос, добиваясь этого через постель. Шарик ревнует, а потом внезапно оказывается во Франции. И он уже не Шарик, а Шарль. Это основная линия.

Вторая параллельная линия — это сон Шарика, в котором его душа в теле человека, а у человека есть кот по имени Том (чесслово, мышонка Джерри очень не хватало). И вот они друг с другом философствуют, как Шарик с Мухой. Зачем эта линия здесь? Как-то я не уловила. Слог в этих эпизодах гораздо более витиеватый, прям за гранью...

Том вышел на порог, зевнул и сделал зарядку, вытянув всё тело, словно это было не тело, а гамак, подвешенный с одной стороны на передние лапы, а с другой – на задние, в который должен лечь наступающий день. Сложив обратно эту меховую раскладушку, кот двинулся босиком по росе к заспанному солнцу, влача свой взгляд по ухабам поселкового пейзажа.

В прохладной тени ветхого сарая прислушивался к пенью ранних птиц лопух, слоновыми ушами грея собственное любопытство, силился понять: за что его так обозвали скверно? В чём он провинился? Шмель, у которого ещё не кончилась заводка, халат мохеровый накинув, тёрся полосатостью его о лист. Приняв массаж и клеверные ванны, он лениво наблюдал за тем, как где-то там, внизу, смешно, ненужно муравьи пытались строить коммунизм. Том его вспугнул, шмель медленно поднялся в воздух, как вертолёт военный, и полетел в разведку, разбив попутно стаю бабочек. Они своей порхатостью заражали воздух. Бабочки скакали семь сорок, хлопая в ладоши белых крыльев. В их головах бродили детское веселье и авантюризм, которые они хотели навязать растениям и цветам, но те задумались, подобно многим одноклеточным, надолго, ментально зависая между вазой и гербарием.

Повествование отрывочно, сюжет скачет, но это ещё ничего. Как же ужасно смотрится, когда автор не соблюдает сохранение вида, рода, не знаю как это правильно назвать. Вот читаю я о собаке: морда, хвост..., а дальше как будто о женщине или мужчине, тут же. То есть, понятно, что я делаю скидку на некое очеловечивание животного, но так как это изображает автор, увольте.

Вот тут вроде по-животному (лапы, кости, асфальт):

– Не знаю. Сына надо поднять на лапы. Он же у меня единственный и такой непутёвый, – поймала языком Муха падающую по морде слезу. ... – Алименты платишь? – не переставала она лизать его гордость. – Ежемесячно, тридцать пять процентов костей, – начал он возбуждаться от такого обилия женской неги. ... – Спасибо Муха, накормила от пуза. Может, пойдём на асфальте полежим, вроде прогрелся уже, помечтаем.

А тут уже по-человечьему (небритость, буфет, койка, пальто):

– Привет, Муха, – подбежал Шарик по привычке сзади. – Здравствуй, Шарик. Да хватит тебе уже принюхиваться, опять небритый, соскучился, что ли? – скромно пыталась развернуться Муха. ... Удивлённо пожав плечами и тускло улыбнувшись мыслями, Муха достала из буфета печенье и сахар. Шарик процитировал: – Ложками измеряется сладость в краю фарфоровых блюдец, – хотел он взять ложку и уронил. ... – Вот почему на улице необъяснимо жарко, хочется стряхнуть пальто, весенний запах перелётных птиц насытил воздух. – Их нет давно, – возразила Муха. – Но мы перелетаем сами, склонные к метаморфозам. Целоваться тянет, целовать. Каждую вторую уже целуют губы улиц, обнимают руки переулков, – взял Шарик за талию Муху и закружил с ней вальс. ... ... остановив вальс, завалил Шарик Муху на койку. ... Он поправил рыжий меховой воротник чёрного пальто, на котором седая благородная проседь блестела серебром благополучия, и медленно двинулся в сторону дома.

Как выяснилось, автор доработал и дописал эту повесть до романа «Привязанность» , у которого, судя по рецензиям, немного другой смысл. А может он и писать лучше стал, не знаю, у меня желание его читать как-то отваливается. Как Шарик от Мухи.

Закончила читать поток мыслей, лавину метафор и пространные рассуждения о привязанности. Я в недоумении. Что это было? Кто-нибудь наверняка скажет, что я просто не доросла до таких произведений, до их глубины и очарования. Мне же кажется, что переросла. Давно. ⠀ Одна знакомая предположила, что книгу писала нейросеть. На «Лабиринте» автора называют российским Воннегутом, а книгу — находкой для тех, кто ценит настоящую литературу. Я решила, что автор немного (?) графоман и просто дорвался до слов и возможности ими жонглировать до потери пульса. И смысла. Забыл, что слишком много хорошо — это не хорошо. ⠀ Другая знакомая назвала Рината Валиуллина автором-цитатником и это, на мой взгляд, очень точно описывает его творчество. Многое можно постить в соцсетях, ставить в статусы, но чертовски сложно через хитросплетение слов пробраться к смыслу, который постоянно норовит убежать, махнув на прощание пушистым хвостом. ⠀ Первое, что мы узнаём об авторе, — он филолог. Лично для меня это знак, что человек чувствует язык. Знает, как составить из слов красивый узор, как очаровать или, напротив, оттолкнуть читателя, превратив текст в абракадабру. Я понимаю, что писательский навык совершенно не связан с филологией, но чувство меры в художественных приёмах филология должна прививать. ⠀ Я люблю игры со словами, обожаю необычные образы, метафоры, но художественных приёмов, как и всего остального должно быть в меру. В «Привязанности» их переизбыток. ⠀ В книге 3 истории: про человека и кота, человека и очень очеловеченного пса. Каждый рассуждает о привязанности, любви и сексе в том или ином виде. Истории Шарля и Шарика так тесно переплетаются, что порой не понятно, когда заканчивается история про одного и начинается про другого. Возможно, Шарик — это alter ego Шарля, а возможно, просто реализм в книге очень магический. Одно ясно на 100%: рассуждать на тему «Что хотел сказать автор» можно очень долго. ⠀ Для себя я решила, что суть романа — напомнить читателям, что привязанности есть у каждого, не все из них плохие, но если привязанность мешает жить счастливо, с ней нужно бороться, а для этого нужна смелость. И безответственность. ⠀ Книга своеобразная. Видимо, для «гурманов». Я определённо не из них. Не знаю даже, увы или ура. Но некоторые образы прекрасны, да.