Хроника умирания мужа Раисы Островской
«Меня часто спрашивают, как я стал писателем. Этого я не знаю. Но как я стал большевиком, это я хорошо знаю!» «беречь людей сможем тогда, когда социализм построим» В книге о Николае Островском, написанная его женой Раисой Порфирьевной, практически отсутствует ощущение наличия любви к советскому писателю в душе этой несчастной женщины. И эту пустоту она тщетно пытается скрыть, прячась за описания чувств чужих людей к Н. Островскому. Впрочем, и их чувства были какими-то неестественными, граничащими больше с жалостью… Больничная койка замаячила на жизненном горизонте Николая Островского очень рано, когда ему было около восемнадцати. Ревматизм заставил его ходить сперва с палкой, а затем, после нескольких нарушенных курсов лечения, ему пришлось перейти на костыли. В отличие от Фридриха Ницше, который боролся с тяжелым недугом и продолжал писать свои мысли, изыскивая способы сложить их в философскую идею, Островский был априори уверен в правоте и верности своей идеи революции (по современному ее бы назвали «майданом», или «оранжевой» ) и делал все для того, чтобы все также поверили в искренность его веры. С гордостью повествуя о своем участии в гражданской войне и, следовательно, об убийстве своих соотечественников ради идеи всеобщего братства и справедливости, Островский явно испытывает психологический диссонанс от того, насколько сильно отличается результат октябрьского переворота от лозунгов, под которыми он осуществлялся. Будущий писатель начинает читать книги – ведь больше он ничего не мог делать, будучи прикованным к кровати -, но читает их он по своему. Сперва читает начало и конец, а потом только середину, проверяя, верно ли догадывался об остальном содержании. Вызвав интерес к себе со стороны Раисы, в 1926 году Островский начинает жить с ней гражданским браком. Но союз этот они должны были скрывать. В первую очередь от отца Раисы. Именно Раисе пришлось столкнуться с тяготами послемайданной жизни, ведь Николай продолжал «мечтать» в постели. «А жизнь была пока безрадостной. Средств к существованию Николай не имел». Страхкасса не выдавала ему инвалидные выплаты. Пенсия его была 35 рублей. Поэтому у молодых не было иного выхода, как скрывать свои отношения от родителей Раисы и продолжать жить с ними, ведь у них было свое небольшое хозяйство. Мать Островского признается, что выходила замуж за престарелого человека с одной лишь целью: «в надежде, что детей у нас не будет». Но родила шестерых, двое из которых умерли в детстве. Что делать с детьми она не знала. Благодаря справке о том, что отец ее мужа был участником Севастопольской войны, двух сестер Николая приняли в городское училище на казенный счет. Нашли места и другим детям. Лишь Николай оказался никому не нужным и остался в семье. Недолюбленность заставляет Николая искать любви среди чужих людей. После переворота он становится комсомольцем. Комсомольцами в то время называли членов ЧВК, ведь вся страна, новая Россия был ничем иным, как гигантская частная военная компания, в которой солдатам даже платить ничего не надо – они готовы убивать за идею и кусок хлеба. «Быть комсомольцем в ту пору означало – сражаться, не щадя жизни своей. Сражаться в прямом смысле слова. С оружием в руках.» «Вместе с комсомольским билетом мы получали ружье и двести патронов». После революции прошло уже несколько лет, а обещанного большевиками мира все не было. У так называемых кулаков необходимо было изымать с боем не только хлеб, но книги для школ и библиотек. Малолетний Николай командируется в буржуйские дома для сбора в них книг. Он также принимает активное участие в производстве обысков городской буржуазии, которые проводились Ревкомом. Во время польского конфликта Островский получает ранение в голову и утрачивает зрение на 80 процентов. Другой осколок повреждает позвоночник. Он становится инвалидом и в октябре 1920 года его демобилизуют. Он идет учиться в школу железной дороги. В мастерских тогда родилась знаменитая песня «Наш паровоз, вперед лети!» Вскоре у него начинается хроническая водянка коленных суставов. Почти все время он тратит на лечение и врачей. И еще он занимался комсомольскими делами. Делегатские собрания женщин – было делом его рук. Позднее он и свою жену вовлек в эти собрания. Ах да, еще он читал «Кобзарь». Позднее этот экземпляр книги окажется в музее Н. Островского в Москве. В 1927 году была объявлена партийная перепись – была, оказывается, и такая хрень. Островского берут в партию и вручают партбилет. Обложка партбилета хранится в музее в Сочи. А жизнь все не улучшается, пенсия как была 35 рублей, так и не увеличивается. Зарплата Раисы также была очень маленькой. Такой маленькой, что она даже не помнила ее размер. Окружающие жалели девчонку и не таясь говорили ей: «-И зачем ты с ним возишься, все равно он не жилец!» Николаю не помогает никакое советское лечение. Бездейственными оказались и серные ванны. Островский пишет повесть о сомнительном герое Котовском и мечтает о радио. О радио тогда многие мечтали, но делать радиоприемники приходилось самим из подручных средств. Параллельно он учится коммунистическим наукам в Заочном Коммунистическом университете имени Свердлова. Врачи советуют ему южный климат, но постоянно жить в Сочи невозможно, ибо связь с этим городом осуществлялась только на время курортного сезона. После сезона поезда туда практически не ходили и была опасность остаться без продуктов. Вот вам и советская власть! Зато на страницах «Правды» можно было обсуждать план первой пятилетки. Николай рисует молодой жене заманчивые картины советского будущего, но реальность все-равно довлеет над ней тяжким грузом. Для того, чтобы получать продовольственные карточки, необходимо найти работу. Но как оставить Николая без присмотра? Островский идет на преступление и регистрирует жену в профсоюзе «Нарпит» как домработницу. Жить им было негде. Комнату не давали. После вмешательства знакомых дали больному Островскому «сырую полутемную комнату в полуподвальном доме». В лучших традициях матросов, захватывавших Зимний дворец, сосед Островского выливает нечистоты в раковину, а помои в окно, и все запахи и сырость шли в подвал, где жил другой сосед Островского, больной туберкулёзом. Островский целиком посвящает себя борьбе с недобитыми буржуями. Как именно, его жена не уточняет. Но, очевидно, речь идет о доносах в комиссию по чистке соваппарата. Как пишет сам Островский «на меня обрушился поток людей, занятых очисткой нашего аппарата от разной сволочи». В отместку его забрасывают камнями. Раиса вызывает мать Островского для того, чтобы та присматривала за сыном, пока она будет на работе. В этот период у Островского появляется очередной приятель – бывший председатель Реввоентрибунала Дальневосточной республики, переведенный в Сочи по состоянию здоровья. После такого знакомства у Островского появляются новые идеи о том, что «беречь людей сможем тогда, когда социализм построим». А пока люди – это лишь расходный материал. Жене на работе предложили стать членом бригады ударников коммунистического труда и «делить зарплату на коммунистических началах, то есть поровну». Вот такой интересный поворот ударного труда. Островский же проводит месяц в терапевтической клинике 1-го МГУ, но лечение не дает результатов. Процесс анкилозирующего полиартрита остановить советской медицине не удалось. Устав возиться с таким тяжелым больным, «звезда» советской медицины и коновал наших летчиков во время ВОВ Николай Бурденко решает удалить у Островского паращитовидную железу. Вскоре Островского решают попросту выпхать из клиники. «Освободите место для того, кому она еще может принести пользу». В качестве стимула Островским дают полкомнаты. Адрес весьма символичен: Мертвый переулок, 12… Слово «надежда» у Островского становится синонимом слова «прозябание». Ничего не получив от результатов своего революционного переворота «ужасной» царской власти, Островский тем не менее продолжает следовать прежним курсом, ведь нельзя признаться в своих заблуждениях даже перед собственной женой. «Что было бы, если бы мы в 17-м году на что-то и на кого-то надеялись!» И действительно, быть может не так бы мыкался он сам и его молодая жена при царской власти? Но такая верность революции не помогает ему. Пока он лежал в клинике, комиссия по проверке чистоты партии исключает его из списков коммунистов. Вот тогда он и начинает писать. Бумагу его жена с трудом получает на кофейной фабрике. Это обрезки размером 14 х 25 см. Будущий писатель получил знаковую помощь от советской власти. Книгу на первых порах вообще не хотели принимать. Кстати, книга под названием «Закалялась сталь» была выпущена за несколько лет до появления произведения Островского. И это тоже повлияло на неприятие книги. К прикованному к кровати писателю проведены электрические звонки и иногда он развлекается тем, что нажимает их одновременно все сразу, вызывая панику среди своих близких. Тем самым он пытался восполнить нехватку внимания к своей книге со стороны издательств. А его вторая книга, «Рожденные бурей» была выпущена ко дню его похорон лишь благодаря рвению типографских рабочих. «Рожденные бурей» вышли в виде траурного издания с памятной надписью от Центрального Комитета ВЛКСМ. Островский не успел написать ни сценарий по своему роману «Как закалялась сталь», ни книгу для детей «Детство Павки». Врачи снабдили его пакетиками с морфием, для облегчения страданий, но Островский, по уверению его жены, так и не воспользовался ими. Он умер в возрасте тридцати двух лет и медицинское заключение о его смерти едва не обогнало по количеству страниц его ставший впоследствии знаменитый роман… «…неизлечимый, хронический анкилозирующий полиатрит, костное зарастание большинства суставов; туберкулез обеих легких и расширение бронхов левого легкого; кроме того, почечная болезнь… камни… уремия…». Мечты Николая Островского так и остались несбыточными, а Павка Корчагин остался обычным выдуманным персонажем, от тождественности с которым еще при жизни открещивался писатель. Он просто хотел стать таким, как Павка. Но не смог. И смерть в данном случае оказалась как нельзя кстати для того, чтобы оставить ему возможность оправдаться и сказать: «я не успел…»…
9 понравилось
