
"... вот-вот замечено сами-знаете-где"
russischergeist
- 39 918 книг

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Юрка не отличается крепким здоровьем, так что стены больниц знает лучше собственного дома. В 1980 году его определяют в санаторий «Спутник», где предстоит провести несколько недель. А что такое санаторий? Можно сказать что лагерь, адаптированный под болезни. Каждый попал сюда со своим букетом. Общие палаты, дети разных возрастов, классические страшные истории на ночь...
Не знаю, мне нравятся такие простые, с виду, истории. Нотки ностальгии, щепотка мистики и вот перед нами просто атмосферный рассказ. Страшный? Не дотягивает до того, чтобы по-настоящему испугаться, но завораживает.

Помните, как в палате санатория, больницы или пионерского лагеря наступало "время, когда гасят свет"?
Время Черных Простыней, Желтых Штор, Зеленых Глаз, Красных Рук и прочих разноцветных страшилок.
Или время воспитателей с наклонностями садистов?
Наверное, немного того и другого. Сласти и страсти, шепот и смешки в темноте, чей-то визг и шаги в коридоре.
Вот и "Что-то в дожде" - об этом. О том, как в детстве всего пополам - сластей, страстей, слез и смеха. И не только в детстве.
...знаете, если бы человек дождя пришел ко мне, когда мне было девять... я бы ушел с ним.

Что-то эта книга совсем не похожа на так понравившегося мне "Бабая". Только разве что опять действие действие происходит в схожем месте - в санатории (а раньше было в больнице). Слишком долго развивались события, а самого Человека Дождя практически и не было. Детские страшилки, которые мальчики рассказывали друг другу, были не очень интересными. Было слишком много просто повествования о детстве. Не понравились какие-то пошлые и туалетные шутки. Я слышала, конечно, что у детей есть такой период, когда им это кажется особо смешным, но в книге это как-то не очень органично смотрится. Так же история со зверскими медсестрами тоже не очень правдиво выглядит.

Я узнал его сразу. Это, знаете, и неудивительно. С годами я стал меньше на него похож, но тогда был почти идеальной копией своего отца.
— Мальчик, а где тетя Лариса с дядей Женей? — спросил он, недоуменно разглядывая меня сверху вниз. И я с каким-то щемящим ужасом, который невозможно забыть до конца, понял, что он меня не узнает.

Он прощался с семидесятыми, еще незримо витавшими над землей и властвовавшими в умах, и, тоскуя по выходящим из моды клешам, призывал новые веяния, год смерти Высоцкого и взлета славы «Трех мушкетеров», год, когда улицы звучали бобинными альбомами «Смоки» и «Отелем «Калифорния» — этим великим и, наверное, единственным хитом «Иглз», год мартовских заморозков в «холодной войне» и последнего, отчаянного крика увядающих «детей цветов», на смену которым вскоре ворвется грохочущее тяжелым металлом поколение панков и рокеров, чтобы так же уйти в свое время, уступив место прилизанным «пепси-боям» 90-х, ну и конечно, незабвенные итальянцы, конечно же, и они.









