Русский Париж

Русские в Париже 1920-1930-х годов. Мачеха-чужбина. Поденные работы. Тоска по родине - может, уже никогда не придется ее увидеть. И - великая поэзия, бессмертная музыка. Истории любви, огненными печатями оттиснутые на летописном пергаменте века. Художники и политики. Генералы, ставшие таксистами. Княгини, ставшие модистками. А с востока тучей надвигается Вторая мировая война. Роман Елены Крюковой о русской эмиграции во Франции одновременно символичен и реалистичен. За вымышленными именами угадыв...

Жанры

Купить эту книгу

Электронная

249.99 ₽200 ₽

Купить-20%

Рейтинг LiveLib

3,4

14 оценок

5
29%
4
14%
3
36%
2
21%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 14Хотят прочитать 19

Рецензии

ElsaLouisa1 января 2021 г.
Этот роман следовало назвать не "Русский Париж", а "Пасквиль на Русский Париж". Уже с первых страниц становится понятно, что автор о русской эмиграции слышала краем уха, видела краем глаза, поняла все не так, но уселась за "роман". Слог, стиль, словечки, эпитеты книги родом явно не из эмигрантской среды, а из какого-то другого места. Видно и заметно все: явно советское воспитание-образование-мировоззрение автора, словечки с хлебного завода, ну и конечно без модных современных отсылок к извращенцам не обошлось.
При этом замахнулась дама лихо: прототипами своих героев выбрала Шаляпина, Цветаеву, Кшесинскую, Плевицкую, мать Марию Скобцову, Айседору Дункан, Натали Палей, Люсьена Лелонга и т.д. Все они, особенно аристократия, спрятаны под вымышленными фамилиями, при чем многие фамилии взяты явно из списка ударников колхоза. Каждый прототип моментально узнаваем в герое, но при этом к каждому прилеплена какая-то ерунда, авторская отсебятина, бред больной фантазии. Особенно досадно, что мадам-авторка не оставила в покое даже Владимира Палея. За то, как она переврала, перековеркала и преподнесла подробности его смерти хочется просто врезать, да побольнее.
Мой вердикт: не тратьте время на этот бред, господа. А если вдруг вот это оказалось единственным, что вы читали о русской эмиграции во Франции, то срочно примите противоядие в виде романов, написанных самими эмигрантами. Тот же временной период описан в романе Ариадны Васильевой "Возвращение в эмиграцию", даже героями являются те же лица, но только без идиотских придуманных фамилий и без диких фантазий.
Читать далее
6
365
MargulisOops19 января 2016 г.
интересно
Прочитала роман. Потом прочитала рецензии (отзывы).
И поняла, что вот точно, на вкус на цвет нет товарища. Прочитала на одном дыхании, вообще весь роман мне напомнил стихи. Или какую-то старую песню, как старинный романс. Хотя в нем есть и жестокие страницы. Ну да тогда эпоха была отнюдь не мягкая. Прекрасно понятно, что Анна Царева - это Цветаева, Прохор Шевардин- Шаляпин и т.д. Но это всего лишь ход. Мне было даже неважно разгадывать эти "ребусы". Роман читала - будто смотрела кино, из таких фрагментов-паззлов, и постепенно начала вырисовываться такая огромная мозаика. Мозаика нашей жизни, что ли (потому что их жизнь, этих героев, мало чем отличается от нашей, все это было по сути недавно, 1930-е годы). Интонация отстраненности, взятая автором, меня тоже сначала насторожила, но потом я поняла ее правильность. Это чтобы не скатиться в сантименты...
Книга, при всем том, что (я так поняла), ее примут и поймут далеко не все, - отличная работа. Она рождает раздумья, заставляет вспомнить прошедший 20-й век. И она (главное - это понять будущим читателям) не претендует на супер-документальность и такую сугубую достоверность. Это скорее поэма в прозе - как раз в духе, между прочим, Серебряного века... Так что fufachev спасибо за отзыв.
Читать далее
5
354
fufachev30 ноября 2014 г.
Роман странный, и на поверхностный взгляд может вызвать противоречивые чувства. Ход такой постмодернистский: люди-куклы, эпоха показана набором эпизодов, "исполненных" в прозе как сжатые, упругие стихи. Лаконичный, даже чересчур, какой-то рубленый стиль. Все как во сне. Все "понарошку". И в этой "понарошковости" есть своя горечь. Такой жесткий (и даже местами жестокий) кукольный спектакль на тему первой русской эмиграции. Надо иметь смелость сделать такой нетривиальный художественный ход (показать эпоху, Париж и ту жизнь через сознательный набор тривиальностей!). Все же привыкли к описательным "традиционным" романам, к "достоверному" повествованию. (Чтобы "как в жизни").
Кажущаяся легкость письма обманчива. Здесь нет "чтобы как в жизни" - эта вещь не реализм, а символизм скорее. И такой странный символизм. Где-то правдивые штрихи, где-то искусно наложенный грим бульварного, чуть с пошлецой, романа. Чувствуется, автор умен и много всего знает и понимает, и делает такой фокус нарочно. (Фокус с публикой: а, будет делать возмущенную стойку "на пошлость"! Ну так делай же ее, публика, скорей!) Такой тоже обманный прием - а за ним, прикрываясь маской этого самого бульварного романа (и кукольного театра, и изящного стиха) стоит крутая трагедия того времени. И ее почти невозможно почувствовать. И она все-таки чувствуется. Она дана не в лоб, не прямо, а как в поэзии, просвечивает через метафору этой вот "бульварности". Вот такие непростые пироги.
А вы говорите, Париж, Париж...
Короче говоря, поймал тут всех автор на бульварный крючок :) "Направо от нас - бульвар Монпарнас, налево - бульвар Распай". Кстати, да! Милославский - Маяковский, Царева - Цветаева, Шевардин - Шаляпин, Кабесон - Пикассо и т.д. Тоже постмодернистский прием. И автор делает это не потому, что "не хватает выдумки", а опять же вполне сознательно :)
Стилистика хороша. Нечто среднее между, как я уже говорил, стихом, сценарным лаконизмом и стилизацией бульварного романа. Изобразительный ряд - графика и жесткость. (Краски скупые и точные). Кадры кино:
"Бык упал на передние ноги. Уткнул рога в песок. Страшное мычание, почти человечий вопль. Он умирал. И Ольга смотрела на его смерть.
Обернулась к Кабесону.
Пако, я не буду с тобой. Я не могу с тобой. Ты хороший, но я не могу.

По лицу Кабесона текли морщины, как слезы.
Лоло, ты хочешь любовников? Возьми. Возьми этого тореро, пока он жив! Я... напишу вас обоих! Моя лучшая картина...

Ольга молчала, и он понял.
Вернешься... к нему? К своему шулеру?

Плюнул. Кровь кинулась в лицо.
Публика, орущая: «Оле! Оле!» - не обращала вниманья на маленького большеголового человечка, вскочившего со скамьи. Карлик махал корявыми руками, жалобно глядел огромными, вытаращенными глазами — белки бешено сверкали — на недвижно, гордо сидящую черноволосую женщину в сильно открытом черном платье.
В пасть нищеты?! Я не... дам тебе это сделать!

Черноволосая гордая голова дрогнула, острый подбородок пропорол горячий, громко кричащий воздух.
Я уйду в монастырь.
Дура!

«Tonta, - послушно, беззвучно повторили губы, - да, я tonta».
...как русские прабабки мои.

И добавила по-русски:
Вам, французенкам, этого не понять".
Короче, странностей тут много, и для меня весь этот компот и оказался притягательным. Очень эстетская и одновременно очень трагическая вещь. Автор - поэт, и по сути это такая мегапоэма в формате романа. Но читается, рецензенты отмечают (и я подтверждаю), с виду и правда легко. Но разве "читается легко" - это похвала? Мне кажется, автор намеренно зашифровал весь этот драматизм эмиграции за кукольной легкостью и за узнаваемостью героев и их имен, похожих на маски в маскараде. Чтобы не все и не сразу увидели настоящую боль. (А то напишешь настоящую боль - и обвинят в сантиментах :) уж лучше так, играючи...) Интересная штука, понятно, что это опыт и даже эксперимент, и спасибо автору.
Читать далее
5
291

Все рецензии

Цитаты

pennylanny11 ноября 2018 г.
Игорь Конев и Ольга Хахульская сходили по трапу на марсельскую пристань. Игорь крепко держал Ольгу за руку. В другой руке держал чемодан. Все их имущество теперь – один чемодан. Все его имущество теперь – одна Ольга.
0
276
pennylanny18 июля 2018 г.
Плечи, белые плечи. «У нее тело цвета свечей. Цвета белого воска».
0
207
pennylanny18 июля 2018 г.
Третий ребенок ее, взрослый, седой уж, виски седые, сивые. И волосы – перец с солью.
0
58