Поднявшийся с земли

"С земли поднимаются колосья и деревья, поднимаются, мы знаем это, звери, которые бегают по полям, птицы, которые летают над ними. Поднимаются люди со своими надеждами. Как колосья пшеницы или цветок, может подняться и книга. Как птица, как знамя..." - писал в послесловии к этой книге лауреат Нобелевской премии Жозе Сарамаго.

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,8

109 оценок

5
28%
4
39%
3
27%
2
5%
1
3%

Ваша оценка

Прочитали 125Хотят прочитать 161

Рецензии

Phashe4 декабря 2018 г.
Толстой, Сарамаго и кто-то ещё
Моя голова забита слишком большим объёмом опилок, чтобы ворошить его, вспоминая кто же эти прекрасные люди, а идти в Гугл мне лень, поэтому остановлюсь на самом факте, что где-то там тогда далеко и давно, в начале прошлого века, один чудесный человек, для описания некоторых приёмов в творчестве графа Толстого, использовал одно интересное слово — остранение. Тут сразу кажется, что буква пропущена и возникают туалетные ассоциации, но нет — всё верно, так оно и есть, так оно и пишется.
Граф толстой вертел этой штукой, как Брюс Ли нун-чаками и рубил шедевры один за другим. В «Войне и Мир» этот приём мелькает порой, но наиболее толстый вид он у него принимает в «Холстомере» (самый каноничный пример, хотя лично мне чуть более доставляет описание войны глазами Пьера, ибо «Холстомером» я не проникся). Приём интересный и местами действительно, кхм, полезный. Однако, оставим Толстого давно ушедшим дням и перейдём к дням не так давно минувшим, в которые этот приём тоже немного взбрыкнул под пером не менее даровитого писателя.
Не буду давать придатков на отсечение, но думаю много кто его в той или иной мере использует этот приём (некоторые описание Паланика, например), при этом не всегда отдавая себе явный отчёт в этом. Однако, наиболее интересным представителем сего искусства мне видится господин Сарамаго. У него практически всё творчество пропитано этой штукой.
Сарамаго остраняется от привычных названий вещей и их описаний. Чтобы беспристрастно описать человека, он отказывается от глаза и форм, которые глаз наблюдает. Глаза застилает пелена привычки и теряется много деталей, деталей, которые в итоге и формируют настоящую картину. Со временем привыкаешь ко всему и перестаёшь чётко видеть. Стул это просто стула, а сигара иногда тоже просто сигара. Чтобы избежать этого Сарамаго всеми возможными средствами пытается ломать этот поток привычного восприятия. В «Поднявшемся с земли» наиболее удачно и эмоционально сильно получается в сцене, где муравьи наблюдают избиение человека. Второй наиболее запоминающийся момент — это птицы над людьми. Тут не только остранение, тут вообще мимолётность всего человеческого в сравнении с вечными вечностями природы и вселенной.
Ещё один момент — достаточно формальный — это сам синтаксис. Этим начали грешить ещё модернисты (а до них явно кто ещё, но мной забыт) в началах прошлого века и с тех пор этим никого не удивишь, но — всё новое это хорошо забытое старое, и на страницах Сарамаго это тоже оживает новыми красками. Предложения очень длинные, вяжутся в бесконечно длинные абзацы, скачут с одного на другое, или — наоборот — очень надолго останавливаются на какой-либо подробности и домусоливают её до всех возможных вариантов, что даже тупой поймёт, а умный и внимательный утеряет суть. Сарамаго всегда тяжело читать, я не могу его долго читать, потому что, чтобы нормально понимать такой текст приходится очень сосредоточенно следить за буквами, что сильно утомляет, либо сидеть на смеси кокаина с ксанаксом, что крайне вредит здоровью и бюджету. Как-будто заново учишься читать, а текст Сарамаго именно такой и есть — ты учишься читать. И это лучшее, что может быть для уже начитавшегося читателя.
У Сарамаго отсутствует однозначность. Напрочь. Он всегда оставляет вариант, всегда фантазирует несколько возможных сценариев. Такой вот мультивёрс в каждой истории каждого предложения. Сарамаго начал писать поздно и, возможно, это как-то сыграло, что он не гнёт своей линии на одну единственную правду, он понимает, что правда у каждого своя, у каждого свои причины на поступки. Очередной мультивёрс, только такой вот персональный.
Некоторые моменты из книг Сарамаго мне напоминают следующую мезансцену из боевиков: камера как бы от первого лица и героя бьют по морде кулаком, который летит прямо в камеру, ударяет, герой дёргается (вместе с камерой), кулак отдаляется, потом сново летит — и опять удар, и опять, и опять. К подобному приёму прибегает и Сарамаго, когда раз за разом повторяет какую-то особенно больно бьющую деталь, особенно эмоциональный момент. Женщины плачут, и плачут, и рыдают, и льют слёзы, и влага течет из их глаз, и стенают, и крики раздаются из их рта, смотрят, как уводят их мужей, навсегда, далеко, навечно, до конца жизни, и рыдают, и льют слёзы, и плачут.
Абсурдность некоторых сюжетов заставляет в них верить. Из разряда так хорошо, что аж немного плохо. Нереальность некоторых сюжетов настолько неправдоподобна, что «а вдруг на самом деле»? И вот такой вот принцип понимания реальности через ирреальность, логики через её отсутствие. Подобное мелькает у Сорокина, когда он доводит вещи до абсурда, в котором проявляются новые стороны чего угодно. Уродливый гротеск настолько уродлив, что контраст, им создаваемый, даёт понять, что есть красота.
Сарамаго это набор приёмов, которые он явно проворачивает и тем строит свою книгу и творчество в целом. Это не привычное повествование жили-были-грешили-раскаялись-померли, это повествования в стиле ножницы-самолёт-эстетика-мороженка-катарсис-экскременты. Порядком так придёт твёрдую консистенцию мозгам после всех этих ваших Гарри Поттеров.
Читать далее
38
3,3K
readtheBooks201310 января 2023 г.
Под дубом, под дождём
Это история нескольких поколений одной семьи. Практически семейная сага, но нет, больше. Это сага о жизни целой страны.

Я плохо знаю историю Португалии, поэтому роман меня потряс в том числе и историческими сведениями. Пришлось открывать статьи о событиях, произошедших в Португалии в 20 веке, и просвещаться, чтобы лучше понимать, что за неразбериха происходит по сюжету вокруг жизни простых тружеников земли. Если нам кажется, что история России 20 века — это сплав хаоса, боли и трудных годин, то могу теперь с уверенностью сказать, что Португалии тоже жилось, мягко говоря, неспокойно (чего стоят их 9 президентов, 44 премьер-министра и 3 диктатора за период с 1910 по 1926 год!). Как, в сущности, похожи судьбы развития многих стран. Отличаются детали, даты, формулировки, но, как и с человеком, путь взросления не бывает лёгким. Ребёнок, взрослея, совершает множество ошибок. Страна, создаваясь и укрепляясь в самосознаннии, переживает массу крайностей и трагедий. И несёт на себе груз последствий обычный человек.

В книге потрясающая экспозиция. Муж и жена с младенцем идут с повозкой на новое место жизни, и в пути их настигает дождь. Не просто дождь, а ливень, когда мгновенно промокает самая плотная ткань, а дорога становится вязкой и трудной. И впереди есть лишь одно укрытие — одинокое дерево на равнине. Такая простота, сила и глубина в этой картине. Словно вся прошедшая и будущая история заключена в эти три человеческие фигуры под дубом, где рядом есть ещё лишь трудолюбивый осёл, тянущий повозку, и больше никого — только стихия.

Женщина поднимает голову к небу — сколько уже веков пытаются крестьяне прочесть эту исполинскую страницу, раскрытую над нашими головами, — смотрит, не видно ли просвета, но нет, еще чернее стало небо, словно следующий день не наступит никогда.
Каждодневный, потогонный труд на земле. Сменяющееся правительство, с рокировками которого ничего в жизни обычного человека не меняется — лишь лозунги другие, а суть всё время одна и та же.

Это третий роман Сарамаго и первый из доступных в переводе на русский язык. Если хотите узнать ещё более раннего Сарамаго, придётся учить португальский (чем я и занимаюсь, барахтаясь в мешанине из домашних дел, воспитания детей, бесконечной починки того, что опять разорвалось, чтения на ходу, бегу и лету, а также попыток сохранить бесценные дружеские связи, растянутые до предела расстоянием и будничными заботами).

То, что "Поднявшийся с земли" — это раннее творчество автора, чувствуется прежде всего по стилю письма. Сарамаго ещё словно прощупывает слова, ищет свою манеру преподносить мысли, раздумывает, верен ли его путь. Где-то поиграть со смыслом, где-то упразднить деление на реплики (включайся, читатель, в работу по созданию текста, не отлынивай, трудись и ты!), где-то стереть границы между читателем и сюжетом, где-то взглянуть на происходящее с самого неожиданного ракурса. Например, глазами муравьёв. Такое постоянное колебание тональности, способа подачи мысли заставляет читателя быть всё время начеку, не расслабляться, чтобы не потерять нить повествования и рассуждений. Любимый приём Сарамаго — сказать, мол, тут мы могли бы написать, что дальше было вот так и так, а потом добавить что-то в духе "что ж, давайте так и напишем". То есть автор словно создаёт свою историю прямо у нас на глазах, обманывая наши ожидания: мы-то думаем, что автор лишь рассуждает о возможном развитии сюжета, но выберет другое продолжение, ан нет, всё наоборот. Такое литературное хулиганство мне по душе.

Есть в романах Сарамаго дерзость и смелость литератора и мыслителя, а также печаль и вера в человечность, в лучшее в человеке.

Сара да Консейсан, мать Жоана, стояла посреди комнаты, внимательно смотрела в огонь, словно ждала, что вот-вот подтвердится невнятное предчувствие. Что-то мягко повернулось у нее в животе. Вот и еще один…
Вот и ещё один роман прочитан. Вот и ещё один новый год наступил. Вот и ещё один человек пришёл в этот мир.

А мир всё тот же, что и сотни лет назад. Меняются лишь декорации.

Сарамаго всегда звучит по-ветхозаветному, о чём бы ни писал: и о реальной истории Португалии, и о библейских временах, и о фантастических допущениях. Слог его напоен вечностью и истинной любовью к людям.

За это я и люблю его.
Читать далее
35
9K
WarmCat16 сентября 2015 г.
На море латифундии
Первое, что встаёт перед внутренним взором читателя, открывшего «Поднявшегося с земли» - это красота португальской земли. Ещё во вступлении Жозе Сарамаго выразил всю свою любовь к матери-земле, всё восхищение буйством её красок, величием, разнообразием. А ещё – всю печаль от тех горестей и напастей, что выпали на её долю, от того, как из века в век кромсали острыми мечами, продавали, наследовали, делили на латифундии – как будто бы вечность кто-то правил этой землёй. Кто-то, кого не занимали ни она сама, ни её обитатели, а интересовали только лишь налоги да подати. Давным-давно земля была поделена между горсткой господ-феодалов, и позиции крупных землевладельцев не изменили ни свержение короля, ни провозглашение республики, ни установление в 1932 году диктатуры Антониу ди Оливейры Салазара, ведь нет разницы между латифундистом-монархистом и латифундистом-республиканцем, а Салазар прямо сказал, что ему элита важнее, чем даже грамотность собственного населения.

латифундист все понял и ни в чем не изменился, а литр оливкового масла стоил больше двух милрейсов — в десять раз больше, чем зарабатывал в день взрослый мужчина.
А кто они, эти обитатели, которым самим небом начертано жить тут, плодиться и размножаться? Самые обычные люди, крестьяне да ремесленники, пастухи да батраки, чьё благосостояние издавна зависело лишь от милости сеньора, небом же над ними и поставленного, как уверяет падре Агамедес, покорный слуга святой нашей церкви. Те самые труженики, нищие и бесправные, чьим тяжким трудом обеспечивалось богатство латифундистов. Кто же, как не они, лучше всего расскажут о горестях своей страны? Кому ещё, как не крестьянскому сыну, каковым являлся Жозе Сарамаго, фамилию свою получивший от народного названия дикой редьки, придёт на ум написать об этом книгу?
И вот она перед нами. Не стоит пугаться сложных словесных конструкций. Нужно только войти в ритм чтения. Как густая патока, неторопливо льётся повествование, строчка ложится за строчкой, и страницей атласа нашим глазам открывается холмистая равнина, по которой медленно идёт в новую жизнь семья сапожника Мау-Темпо, что означает «непогода», «несчастье». Лучших актёров для этих ролей нам не сыскать. Позже на сцену выйдут их дети и внуки, а с ними друзья и соседи, такие же работяги, как и они сами.
И потянутся дни и года, и будут наполнены они – выматывающим трудом и безработицей, отчаянием и радостью, рождениями и смертью, тюрьмами и тайными сходками, дознавателями и арестами – то есть, всем тем, что в истории назовут «становлением португальского крестьянства». Много времени понадобилось, чтобы эти несчастные люди, обречённые на жалкое существование, осознали себя угнетёнными, и ещё больше времени прошло, прежде чем они решили начать борьбу. Да и как могло быть по-другому, если в деревнях почти все не умели читать, а закрытость страны не способствовала многообразию идей? Не было у них ни народников, ни комсомольцев, ни либералов. Обрывки газеты да листовки, передаваемые из рук в руки – вот и все источники, откуда сельский житель мог узнать что-то новое.
В сельском хозяйстве Португалии порядки менялись очень медленно и неохотно – отродясь хозяевам земель не приходило в голову отказываться от прибылей. А потому – всё просто: хочешь работать – работай за ту малую денежку, которую я считаю нужным дать, не хочешь – не работай, желающие и без тебя найдутся, а просить больше не моги – хозяин может и рассердиться, жандармов зазвать, и тогда польются наземь крестьянские слёзы, целый водопад слёз. Но слезами, как говорится, горю не поможешь. Как и положено при диктатуре, правящему классу нет дела до печали простых смертных, но в них, угнетателях, живёт страх перед угнетёнными. Поэтому все крестьянские выступления, все протесты против латифундистов и мирные шествия подавлялись с неизменной жестокостью.
С 1933 года забастовки карались заключением в тюрьму, действовала политическая полиция, жандармы даже в валуне могли увидеть коммуниста, а малейшего оговора было достаточно для длительного заключения. Отечество в опасности, говорили власть предержащие. Латифундисты наживались как могли, а со всеми несогласными разбирались войска. Пусть эти свиньи знают своё место и не разевают пасть на наши жёлуди – так говорили хозяева, а падре поддакивали: негоже, мол, впадать в грех гордыни и желать чужого добра.
Они немного хотели, эти простые, бесхитростные, трудолюбивые люди. Ни революций, ни забастовок, ни войн, ни классовой борьбы – ничего этого беднякам не было нужно. Только возможность работать – не более восьми часов в день да за приемлемую плату, а ещё – возможность жить. Просто жить и с надеждой смотреть в завтрашний день, а не страдать от голода и холода, подрывая здоровье непосильным трудом да день за днём кое-как выживая. Жить, ничего не страшась, и знать, что своим трудом всегда будешь сыт – чего ещё, в сущности, человеку желать?
Что ж, если вас не утомил мой рассказ, если среди сложноподчинённых предложений вы сумели разглядеть суть, если вы прониклись тем, как человеческая душа стремится к свободе, то эта книга для вас, потому как написана именно в таком стиле. Она расскажет, как осознавали свою ценность португальские крестьяне, как строили свою жизнь, как растили детей, как работали, не покладая рук, с малых лет. Она расскажет, чего они хотели и о чём мечтали.
Но это не всё, о чём может поведать этот роман.
«Поднявшийся с земли» – не только семейная сага о поколениях португальских крестьян, но и история о самой долговечной в Европе фашистской диктатуре. Той самой, которая ныне во всём мире объявлена вне закона. Той самой, которая для поддержания своей власти готова удушить своих граждан – без жалости, без сожаления, под прикрытием высокопарных слов о самопожертвовании и священном долге. Режим Салазара вывел страну из экономического кризиса – но за это простые люди заплатили немалую цену.
В 1974 году диктатура была свергнута. Революция красных гвоздик практически бескровно заменила авторитарный режим социалистическим. Латифундии сменили-таки название, став асьендами и фазендами, и господство их было окончено. Но остались они в народной памяти, пόтом и кровью омытые, трудами людскими возделанные, остались как символ рабского труда и бесправия. Пусть и дальше будут они там, ведь память об огрехах прошлого – единственная надёжная защита от ошибок в будущем.
Читать далее
33
737

Все рецензии

Цитаты

telans12 июня 2014 г.
Мир, конечно, движется вперед, но это где как.
9
327
telans12 июня 2014 г.
... никакая война слишком малой не бывает, сказал бы тот, кого убили на войне, погибать никому не хочется.
9
308
telans10 июня 2014 г.
Многие, пожалуй, скажут, что для счастья этого мало. А мы на это ответим, что эти многие ничего не понимают в жизни.
9
217