От фермы к фабрике. Новая интерпретация советской промышленной революции

Сказать, что величайший экономический эксперимент в истории - коммунизм в СССР - стал и крупнейшим провалом, означает лишь очередную попытку выразить мысль, которая для многих является очевидной. Однако Роберт Аллен в своей работе приводит совершенно иную, поразительную интерпретацию этого исторического феномена, утверждая, что экономика Советского Союза стала одной из наиболее успешных развивающихся систем XX века. К столь провокационному выводу его приводит пересчет показателей национального у...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,1

14 оценок

5
43%
4
36%
3
14%
2
7%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 15Хотят прочитать 104

Рецензии

Tin-tinka2 марта 2025 г.
"Особенность советской экономики, которая изначально являлась ее сильной стороной, впоследствии стала ее главным недостатком."
если бы в истории страны не было такого эпизода, как коммунистическая революция и советские «пятилетки», Россия и по сей день оставалась бы отсталым государством, находясь на той же ступени развития, которую сегодня занимает большинство стран Латинской Америки или даже Южной Азии.
Очень любопытное исследование сталинской экономики от иностранного автора, которого сложно заподозрить в симпатиях к сталинизму. Правда, тут достаточно много математики, формул и расчетов, так что мне, как человеку далёкому от экономики, читать моментами было очень непросто, оставалось лишь поверить, что приведенные расчеты верны. Но при этом Роберт Аллен так подробно все раскладывает по полочкам, что ближе к концу книги удивляешься, как такие достаточно простые выводы потребовали столь значительный обьем доказательств. Особенность манеры профессора Аллена в том, что он сначала приводит мнения различных исследователей, а потом, основываясь на данных статистики, опровергает выводы коллег и показывает иную картину прошлого.
Основу произведения составляют математические модели, которые позволяют сравнить, как развивалась бы экономика в 1930-1940 годы, если был бы выбран капиталистический путь, или вектор, предложенный Бухариным (называемый тут экономика нэп), или тот, что имел место в реальности. Выводы автора показывают, что если брать лишь экономические аспекты, то путь Сталина был в общем эффективнее (за счет стремительной миграции населения из деревень), хотя и альтернативная реальность Бухарина могла бы дать хорошие результаты, пусть не так быстро, но с меньшими жертвами. Капиталистический же вариант не привел бы к резкому рывку экономики и сократить разрыв с Европейскими странами СССР не удалось бы.

В частности, отличие модели нэпа от модели коллективизации заключается в четырех аспектах. Во-первых, я предполагаю, что не было ни производственных потерь, ни потерь домашнего скота, которые сопутствовали коллективизации, ни голода, ни избыточной смертности. Во-вторых, налог с оборота, направленный на крестьян, заменен налогом на весь объем денежного дохода (в сельскохозяйственном и несельскохозяйственном секторе). В-третьих, сельскохозяйственные поставки представлены функцией средней цены (за вычетом налогов), получаемой при всех видах реализации. Регрессионное уравнение использовано для разделения сбыта на продажи на колхозных рынках и продажи на переработку. В-четвертых, использована более низкая кривая функции миграции, так как предполагается, что не было раскулачивания и других форм государственного вмешательства, которые вынуждали людей покидать деревни.
Для сравнения также приведены имитации с моделями нэпа и капиталистических трудовых отношений. Различия между имитациями будут проанализированы далее в данной главе, однако стоит отметить, что модели нэпа и капиталистических трудовых отношений подразумевают более быстрый рост в начале 1930-х гг., чем модель коллективизации, так как данные имитации позволяют избежать сельскохозяйственных производственных потерь, последовавших за коллективизацией. Впрочем, к концу 1930-х гг. модель коллективизации демонстрирует несколько более оптимистичные результаты, чем модель нэпа. При этом обе модели показывают гораздо лучшие результаты, чем модель капиталистических трудовых отношений.
Ответ кроется в особенностях трудовых отношений, существовавших на советских предприятиях; благодаря им темпы роста оставались бы довольно высокими даже в условиях низкого уровня капиталовложений. Капиталистические компании, ориентированные на максимизацию прибыли, нанимают работников при условии, что значение предельного продукта их труда равняется фонду оплаты труда или же превышает его. Вероятно, в начале 1920-х гг. советские компании функционировали таким же образом, но к концу десятилетия, как уже отмечалось ранее, произошло смещение приоритетов деятельности: основной целью стало выполнение производственного плана, а не наращивание прибыли. Предоставление щедрых банковских кредитов — элемент мягкой бюджетной политики — давало возможность компаниям стремиться к более высокому уровню выработки за счет увеличения штата, причем наем работников продолжался даже в том случае, когда объем производимого ими предельного продукта становился меньше расходов на оплату их труда.
Одним из последствий капиталистических трудовых отношений является высокая степень безработицы. В 1928 г. уровень безработицы среди городского населения составлял около 10 % от общего объема доступных трудовых ресурсов, а в ходе реализации первой пятилетки этот показатель удалось снизить до ничтожно малого уровня. При этом в рамках анализа капиталистических имитационных моделей безработица в 1930-е гг. возрастает до 25 % от объема несельскохозяйственных трудовых ресурсов. Данная имитационная модель подразумевает высокий уровень текучести кадров, поэтому все городские работники заняты в течение трех четвертей года, что позволяет им получить доход, обеспечивающий лучшие условия жизни, нежели доступный в сельской местности. Если бы в Советском Союзе действительно существовала система капиталистических трудовых отношений, выработка скорее всего была бы меньше, и возникла бы некая форма неофициального сектора для поддержки горожан, не занятых в современной промышленности.
Можно было бы предположить, что итогом «мирной коллективизации» стал бы более высокий темп роста экономики, поскольку этот сценарий позволяет избежать краха сельскохозяйственной отрасли. Однако данное предположение лишь отчасти верно. При реализации такого сценария добавленная стоимость в несельскохозяйственном секторе к 1939 г. достигла бы только 212 млн руб., а объем основных фондов не превышал бы 325 млрд руб., что является средними значениями между показателями имитационных моделей нэпа и коллективизации, представленными в табл. 8.1 и 8.2. То есть развитие экономики по пути «мирной коллективизации» лишь немногим превосходит возможности нэпа и менее эффективно, чем принудительная коллективизация. Иными словами, коллективизация стала толчком к ускорению индустриализации именно потому, что спровоцировала социальную катастрофу в аграрном секторе, а вовсе не вопреки этому.
Как могла катастрофа сказаться положительно на экономическом росте? Ответ очень прост: принудительная коллективизация заставила людей уйти из деревни и искать работу в промышленном секторе. В условиях «мирной коллективизации» численность городского населения достигла бы только 48 млн к 1939 г., в отличие от 58,5 млн человек, что стало возможным лишь в условиях принудительной коллективизации, при этом объем промышленных трудовых ресурсов составил бы 33 млн вместо реальных 40 млн человек. Таким образом правомерно утверждать, что коллективизация ускорила темпы экономического роста по сравнению с вариантом сохранения нэпа за счет роста масштабов сельско-городской миграции.
Хотя автор призывает сравнивать экономику СССР не столько с развитыми капиталистическими странами, которые традиционно были лидерами, а скорее с такими же отстающими аграрными государствами третьего мира, так как с ними у Российского государства было больше общего и именно для них успех экономического развития СССР стал примером для подражания.

В качестве аргумента в поддержку данного утверждения можно привести сравнение уровней дохода в странах советской Центральной Азии (Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Туркмения и Узбекистан) и республиках Северного Кавказа (Армения, Азербайджан и Грузия) с аналогичными показателями в смежных ближневосточных и южноазиатских государствах. Перечисленные выше союзные республики всегда входили в число наименее экономически развитых регионов СССР. В 1920-х гг. они находились на примитивной стадии экономического развития, ничем не отличаясь от соседних регионов, не входящих в Советский Союз. В 1989 г. они по-прежнему были в числе беднейших советских регионов, но при этом уровень ВВП на душу населения в этих республиках достиг отметки в 5257 дол. США в год, что превышало аналогичные показатели в большинстве соседних развитых стран. Так, например, в Турции годовой доход на душу населения составлял 3989 дол. США, а в Иране — 3662 дол., не говоря уже о таких неблагополучных соседях, как Пакистан с доходом 1542 дол. или раздираемый военными конфликтами Афганистан, в котором, по предположению Мэддисона, эта цифра колебалась около отметки в 1000 дол. в год. Очевидно, что, несмотря на сходные условия развития в начале двадцатого столетия, доходы советских граждан — жителей Центральной Азии и севера Кавказа росли быстрее, чем доходы их соседей
Однако существуют веские аргументы в пользу ее принадлежности скорее к неевропейскому пространству. И на это указывают объективные данные.
Среди них, во-первых, следует отметить уровень дохода в XIX в. Как уже упоминалось в предыдущей части, в странах капиталистического ядра региона и прилежащих к нему государствах уровень дохода в этот период достигал 1200 дол. США на душу населения. В странах Средиземноморья и скандинавского периферийного региона данный показатель составлял 1000 дол. или превышал эту цифру. Россия же только вышла на отметку в 750 дол. на душу населения, в то время как в остальных странах мира доход был еще меньше.
Так, в 1913 г. уровень дохода на душу населения вырос до отметки 1488 дол. Однако Запад тоже не стоял на месте, и в процентном соотношении отставание России по экономическому развитию к 1913 г. лишь увеличилось.
А это означает, что с точки зрения демографических особенностей правы были славянофилы, по мнению которых Россия не являлась частью европейского региона.
Таким образом, если в качестве критерия классификации рассматривать демографические модели 1900 г., то можно предположить, что история России более похожа на историю Индии, чем, например, на историю Германии.
К аналогичным выводам можно прийти, рассматривая вместо экономических и демографических показателей также культурные аспекты, законодательную систему и политические условия.
В отличие от Запада, в России не было института права собственности. Различия между двумя частями европейского континента формировались на протяжении многих веков.

Для подтверждения своего мнения писатель приводит описание экономической ситуации в Российской империи, анализирует влияние крепостного права и его отмены на развитие капитализма, исследует причины роста ВВП в дореволюционную эпоху.

Как отмечал Гершенкрон, рост экономики российского государства был весьма сомнительным достижением — он целиком зависел от государственной поддержки, при этом не создавая предпосылок для массового повышения уровня благосостояния граждан. Именно хроническая нищета деревни стала ключевым фактором, который привел к революционным вспышкам 1905–1907 гг. и 1917 г.
Хотя не вызывает сомнений факт роста уровня ВВП на душу населения в этот период, следует отметить, что этот рост во многом был обусловлен резким повышением производительности сельскохозяйственного сектора, который в свою очередь тесно связан с особенностями ситуации в мировой экономике в XIX в. Лишь малая доля прироста ВВП приходилась на промышленную сферу, причем здесь огромную роль играла государственная поддержка производителей — фактор, полагаться на который в долгосрочной перспективе было невозможно. Кроме того, рост экономики страны породил серьезное столкновение интересов ключевых социальных классов — конфликты, ставшие «линиями разлома» в преддверии событий 1917 г.
В 1885 г. доля сельского хозяйства в структуре экономики составляла 59%и к1913 г. уменьшилась всего на 8 %. В то же время доля промышленного сектора за этот период выросла с 6,6 % до 14,9 % (что примерно соответствовало темпам роста доли городского населения), тем самым скомпенсировав образовавшийся разрыв. Можно с уверенностью говорить о том, что экономика России развивалась по пути модернизации. Однако путь этот был непростым.
Более точным будет скорее вывод о том, что в этот период произошел единовременный стремительный рост ресурсной отрасли, создавший впечатление некоего подобия индустриализации, двигателем которой стали элементы протекционизма, характерные для таможенной политики государства.
Если бы на протяжении XX в. экономика России росла темпами, аналогичными имперскому периоду, то ежегодный рост ВВП на душу населения в Советском Союзе составил бы 1,7 %, что позволило бы ему к 1989 г. достичь отметки в 5358 дол. Результат неплохой, если забыть о тех самых 7070 дол., которые были реальным результатом развития советской экономики в рассматриваемый период. Следовательно, экстраполяция темпов роста имперской экономики на период до 1989 г. не дает оснований надеяться, что вероятная перспектива могла бы составить достойную конкуренцию достижениям реальной командно-административной экономики.
Однако картина российского экономического успеха окажется далеко не столь оптимистичной, если подвергнуть анализу структурные изменения в экономике. В 1913 г. около 3/4 населения страны относилось к крестьянскому сословию, что лишь немногим ниже уровня 1861 г. Доля населения, проживающего в городах численностью свыше 5 тыс. человек, напротив, увеличилась с 6 % в 1800 г. до 7 % в 1850 г., а к 1913 г. достигла лишь 14 % (Бэрох. 1988, 221, 290). Таким образом, демографическая статистика свидетельствует о весьма незначительных структурных трансформациях экономки страны.
Несмотря на то что в 1883–1913 гг. прирост дохода на душу населения составил примерно 69 %, а производительность на одного рабочего в 1887–1913 гг. увеличилась в 2,4 раза[20], это никак не отразилось на реальной заработной плате населения. Имперская Россия в этом смысле является классическим примером экономического развития, при котором не реализуется теория «просачивания благ сверху вниз» — рабочий класс не получает выгоды от достижений экономики страны.
Будет тут и рассказ об экономике военного коммунизма, и анализ путей выхода из кризисной ситуации, предпосылки укрупнения хозяйств, а также обзор идей, которые легли в основу сталинской модернизации. Автор книги, анализируя идеи Фельдмана и Преображенского, рассказывает о том, что развивая тяжёлую промышленность, государство планировало поднять уровень жизни населения, увеличить рост уровня потребления.

...идея Преображенского заключалась в построении следующей схемы: государство увеличивает цены на промышленную продукцию и снижает цену на закупку зерна, что позволяет перевести излишек средств из сельскохозяйственной отрасли и использовать их для финансирования инвестиций. Таким образом, Преображенский полагал, что с помощью единственного политического принципа можно выполнить все задачи: изыскать источники финансирования инвестиций, сформировать рынок рабочей силы и расширить социалистическую сферу за счет ликвидации крестьянской собственности.
В теории «быстрой индустриализации за счет крестьянства» имелось два серьезных недостатка, перераставших в соответствующие проблемы, одна которых из них носила политический характер, другая — экономический. Политическая проблема заключалась в потенциальной враждебности крестьян. Преображенский предлагал обратить торговые условия в ущерб сельскому хозяйству, поскольку этот метод «перекачки» излишков был менее очевиден, чем метод прямого налогообложения. Однако крестьяне отнюдь не были настолько безграмотными, чтобы не заметить, как структура цен меняется не в их пользу. Политическая проблема не могла быть решена таким способом. Более того, существовала вероятность определенной реакции деревни на ухудшение условий торговли: она могла перейти на самообеспечение, что предполагало снижение объемов товаров, поставляемых на рынок, а также уменьшение количества приобретаемых товаров промышленного производства. А без поставок продовольствия рабочим и сырья для производства «большой толчок» Преображенского грозил обратиться в «большую помеху». В этом заключалась проблема экономического толка; на протяжении 1920-х гг. она не исчезала из повестки дня, была причиной крайней озабоченности руководства.
В 1920-е гг. Сталин разделял точку зрения Бухарина, но после прихода к власти его взгляды коренным образом изменились, сместившись в сторону крайней версии теории Преображенского.
Модель Фельдмана основана на том, что развитие тяжелой промышленности является необходимой предпосылкой для повышения уровня жизни.
Модель Фельдмана обнаруживает ряд интересных возможностей. Во-первых, накопление капитала может полностью происходить за счет внутренних источников. Во-вторых, степень накопления определяется долей товаров производственного назначения, реинвестированной в тот же сектор производства. В-третьих, стратегия накопления, в основе которой лежит увеличение параметра е, отнюдь не предполагает неизбежного снижения уровня жизни какой-либо из групп населения. Именно эти идеи легли в основу промышленной революции Сталина, хотя их реализация могла быть более эффективной.
Преображенский стал первым из сторонников сверхиндустриализации, выступавших за быстрое расширение сектора тяжелой промышленности. Однако, как и в теории Фельдмана, первичной причиной развития предприятий-производителей инвестиционных товаров в его анализе являлась задача обеспечения роста сектора производства потребительских благ, что свою очередь должно было привести к росту потребления. Обоснования автора в равной степени имели характер как политический, так и экономический: «Если эта система не удовлетворяет минимума потребностей… масса начнет думать о системе более выгодной, которая лучше удовлетворит ее потребности. В этом величайшая опасность, и отсюда наша тревога за размеры капитальных затрат».
Преображенский полагал, что социалистическое государство должно осуществлять изъятие излишков сельского хозяйства для финансирования процесса накопления социалистического капитала. Категория крестьянской собственности ликвидировалась по мере того, как бывшие крестьяне становились пролетариями, а в государстве начинался процесс формирования капитала за счет «перекачки» прибыли из аграрного сектора.
Таким образом, анализ приведенных имитационных моделей указывает на то, что основными источниками роста являлись, с одной стороны, стратегия массовой индустриализации, с другой — амбициозные производственные цели (наряду с мягкими бюджетными ограничениями). Первый способствовал быстрому расширению основного капитала, второй стимулировал создание промышленных рабочих мест для тех работников, которые в противном случае остались бы томиться в деревне или же рассеялись по «неформальному сектору», как в Латинской Америке. Коллективизация сельского хозяйства внесла лишь небольшой вклад в промышленный рост.
Было интересно узнать о том, что скрытая безработица среди крестьянства тормозила развитие страны и одним из способов улучшения экономики было направление излишков рабочей силы на производство, строительство дорог, в сферу образования и т.д. Или о том, что российская деревня была переполнена лошадьми, которые большую часть года простаивали без дела, а потребляли слишком много корма. В целом же российские плодородные земли не сильно отличались от похожих земель Канады и Северной Америки, хотя крестьяне в большинстве своем не обладали современным оборудованием, что обуславливало меньшую производительность труда.

В рамках этого анализа я привожу сравнение состояния аграрного сектора в России и сельского хозяйства североамериканских Великих равнин в 1910-1920-е гг. При сравнении становится очевидно, что в СССР существовали колоссальные возможности для сокращения занятости в аграрном секторе, но при этом едва ли можно было найти оптимальный способ стимулирования прироста производительности сельского хозяйства.
С учетом того, что многие крестьянские владения не достигали этих 5–6 десятин, но каждый хотел иметь собственную лошадь, российская деревня была столь же сильно «перенаселена» лошадьми, как и людьми. Большое поголовье лошадей на гектар земли означало, что животные ежегодно были задействованы в работе относительно недолго.
Однако, при этом 400 кг зерна ежегодно уходило на каждую особь — это годовая норма двух человек. Поэтому расходы на содержание (в частности, на прокорм) лошадей были весьма существенными.
Политика механизации сельского хозяйства совершила переворот в модели семейных отношений. С 1920-х гг. по 1937 г. потребность в труде в процессе производства зерна снизилась с 20,8 человеко-дней на гектар до 10,6 человеко-дней (Джонсон и Каган. 1959, 214–215). Эти показатели по-прежнему в 4 раза превышали уровень потребности в труде, существующей в аграрном секторе Северной Америки (табл. 4.5), однако при этом внедрение машинного оборудования стало решающим фактором, способствующим перетеканию излишков рабочей силы в города.
Будут тут данные о том, как происходила коллективизация, о причинах голода, о том, как система ГУЛАГ влияла на экономику, и о том, как изменялось количество населения в СССР. Познавательно было прочесть, что основная причина убыли населения была в спаде рождаемости из-за изменения статуса женщин, получения ими образования, из-за чего советские дамы, подобно европейским представительницам слабого пола, стали меньше рожать детей.

Однако существует иная точка зрения: так, Ясный (1951, 418) утверждает, что «для выполнения работы одного свободного рабочего требовалось чуть более двух жителей концентрационного лагеря», при этом его расчет производится с учетом таких факторов, как утрата навыков, дефицит оборудования, плохое питание, низкий уровень мотивации обитателей ГУЛАГа, а также потребность в охране и административном управлении лагерями. Если предположить, что в 1937 г. число заключенных было около 3 млн человек, а производительность их труда была эквивалентна труду 1,5 млн свободных рабочих, то объем труда, производимого заключенными, составлял лишь 5 % от объема труда несельскохозяйственных свободных рабочих, или 2 % от общего объема труда в экономике страны. Столь малые доли не могли оказывать сколько-либо существенного влияния на экономическую ситуацию.
Напротив, рождаемость в СССР упала по тем же причинам, которые были характерны для стран третьего мира: в связи с формированием современного урбанистического общества и получением образования женщинами.
Голод, последовавший за коллективизацией и Второй мировой войной, действительно был катастрофой, отрицательно сказавшейся на приросте населения в долгосрочной перспективе. Однако масштаб этого бедствия был все же не столь велик, чтобы объяснить отсутствие демографического взрыва.
Более того, необходимо подчеркнуть, что рождаемость снизилась не из-за падения уровня жизни или политического гнета; обычно в условиях бедности и репрессий детей на свет появляется больше.
Часто повышенная смертность в результате голода в долгосрочной перспективе никак не сказывается на динамике численности населения, поскольку погибают обычно глубокие старики и младенцы. В результате возрастает доля населения в возрасте от 14 до 45 лет. Поскольку они способны к деторождению, голод увеличивает коэффициент рождаемости, и возросшее число появившихся на свет детей компенсирует смертность, вызванную голодом (Шарбонно и Лароз. 1979).
Число казней и смертей в тюрьмах составило 826 тысяч в 1937–1938 гг., и именно это стало причиной увеличения уровня смертности в этом году по сравнению с 1936 г.Несмотря на тяжелые времена, избыточная смертность, вызванная политикой Большого террора, составила лишь 13 % от общего числа смертей, поэтому повышение общего показателя смертности в 1937–1938 гг. на графике 6.1 практически не заметно.
В 1939 и 1940 г. уровень смертности среди заключенных и узников лагерей ГУЛАГа был достаточно низким. Однако в 1941–1943 гг. он резко вырос, что было обусловлено сокращением норм выдачи продовольствия в военные годы (Роузфилд. 1996, 986). Основную часть населения лагерей составляли взрослые мужчины в возрасте от 19 до 50 лет (Джетти, Риттерспорн и Земсков. 1993, 1025). Можно отметить, что показатель смертности в лагерях [около 22 % = 663 786 смертельных исходов, по данным Роузфилда (1996, 986), деленные на 3 млн жителей] был намного ниже, чем показатель в 40 %, характерный для свободного мужского населения в возрасте от 20 до 49 лет. Конечно, причина вовсе не в благоприятных условиях пребывания в заключении — столь высокий процент смертей обусловлен ужасами и жестокостями восточного фронта войны.
В финале писатель уделит внимание и послесталинским временам, проанализирует, почему к концу существования СССР произошел спад экономики. Роберт Аллен сообщает, что рост ВВП прекратился, так как сталинские институты не способствовали технологическому прогрессу, увеличению выработки на базе имеющихся ресурсов, а для использования новых мощностей не хватало рабочих сил. По мнению автора, инвестиции в новые нефтяные месторождения, наращивание газового производства вместо экономии потребления электроэнергии, попытки реконструкции старых заводов вместо постройки новых - все это привело к слишком большим затратам, более того, писатель сообщает, что инвестиции были потрачены впустую, так как не способствовали повышению объема производства.

В середине 1950-х гг. довоенный вектор развития восстановился, так как власти с удвоенной энергией стали воплощать в жизнь экономическую стратегию Фельдмана, то есть наращивать объемы сектора производства инвестиционных товаров. Уровень капиталовложений вырос с 22 % от объема ВВП в 1950 г. до почти 39 % в 1980 г.[133] Несмотря на то что составляющая личного потребления ВВП понизилась с 60 % до 54 %, экономика достигла такого масштаба расширения, что общий объем потребления увеличился в 3,5 раза, а потребление на душу населения росло на 2,9 % в год. Конечно, американский образ жизни для советских людей оставался недостижимой мечтой, однако улучшения были существенными, и значительная часть населения достигла уровня жизни, который был выше, чем тот, что был доступен рабочему классу и крестьянам во многих менее развитых странах. Стратегия Фельдмана продолжала оправдывать себя.
Снижение темпов роста стало результатом негативных тенденций во всех факторах, служивших источниками развития экономики: произошло резкое уменьшение занятости населения станы, одновременно наблюдалось сокращение посевных площадей, а также снижение темпов роста основного капитала, хотя следует отметить, что здесь ситуация имела несколько иной характер — темпы прироста капитала были выше, чем рост иных затрат. Снижение объемов накопления было вызвано не замедлением роста капиталовложений — этот показатель продолжал сохранять положительные значения, — а более низкими темпами увеличения ВВП. Более того, рост совокупной производительности факторов производства (СПФ) стал демонстрировать отрицательные значения.
В 1920-х — 1960-х гг. основной задачей была мобилизация безработных крестьян и обеспечение их капиталом; созданные Сталиным институты в полной мере отвечали стратегии достижения этой цели. Однако как только была устранена нехватка капитала и достигнута полная занятость, новой экономической проблемой стало увеличение выработки с использованием доступных ресурсов.
Так как излишка рабочей силы больше не существовало, то достижение увеличения объемов производства было возможно двумя способами: за счет повышения количества рабочих, либо за счет наращивания объемов капитала. В этих условиях трудовые ресурсы были в самом деле важным фактором сдерживания по отношению к выработке, так как 1 %-ный прирост трудовых ресурсов увеличивал выработку на 0,8 %, тогда как 1 %-ный прирост капитала увеличивал ее лишь на 0,2 %. Экономическая ситуация в стране более не соответствовала положениям модели Фельдмана, следовательно, предлагаемая ею стратегия накопления уже не способна была обеспечить процветание.
Инвестиционная политика 1960-х гг. отмечена двумя изменениями, имевшими крайне пагубные последствия. Во-первых, произошло смещение инвестиционных приоритетов от строительства новых промышленных мощностей к модернизации уже существующих предприятий. Во-вторых, истощение старых нефтяных месторождений и горнодобывающих районов спровоцировало перемещение инвестиций из европейской части страны в Сибирь. Обе тенденции предполагали огромные финансовые издержки, которые стали причиной резкого увеличения основных фондов, данные изменения отображены в табл. 10.1. В то же время масштабное накопление капитала не способствовало увеличению объемов производства, поскольку эти инвестиции были потрачены впустую.
В то же время газовая программа обнаружила некоторые недостатки плановой системы. Так, например, решение о наращивании производства газа было в корне неверным; более эффективным рычагом в этом случае стало бы стимулирование сокращения потребления электроэнергии. В данной ситуации в роли плановиков выступали самые высокие правительственные круги советской власти, и их приоритетом было быстрое решение проблемы, а вовсе не скоординированные усилия по мониторингу и сокращению потребления. Исходя из этого можно сделать вывод, что основной проблемой системы принятия решений в СССР было не управленческое звено на предприятиях, то есть не руководители производства, не способные выполнить поставленные задачи. Напротив, планы выполнялись, однако именно они изначально несли в себе ошибки общего политического курса.
И, конечно, военно-промышленный сектор оттягивал лучшие кадры и ресурсы, не позволяя должным образом развивать гражданский сектор.
Подводя итог, рекомендую данную книгу людям с экономическим образованием, хотя и остальные читатели, интересующиеся прошлым нашей страны, могут почерпнуть здесь много интересной информации.

Читать далее
67 понравилось
550
red_star6 ноября 2018 г.
Наш паровоз вперед летит
Книга – мечта. Столько графиков, таблиц, еще графиков и еще таблиц я давно не видел, вот оно счастье экономиста. Аллен методично вываливает на читателя ворох информации, подразумевая сносное владение макроэкономическими категориями, знакомство с МОБ, представление о демографическом переходе и понимание много чего еще.
Но за этим водопадом стоит вполне простой анализ. Автор берется показать, что реализованный сценарий развития экономики СССР в 1928-1970 был лучшим из возможных (с точки зрения увеличения размера экономики на душу населения). С начала 70-х что-то пошло не так, вследствие чего мы уже довольно давно не живем во второй экономике мира, сильно подвинувшись вниз в мировом рейтинге.
Книга, как уже сказано, для экономистов. Автор строит модели развития, сравнивая возможные траектории роста при вдруг продолжившимся бы НЭПе, при сохранении капиталистических отношений, при мягкой и жесткой (имевшей место в реальности) коллективизации. Мысль автора, опять же, довольно проста – жесткая коллективизация создала огромный рынок труда в городах, куда устремились десятки миллионов бывших крестьян. Мягкие бюджетные ограничения (советские предприятия не обязаны были думать о сокращении затрат, они просто могли взять кредит в госбанках) позволили ликвидировать безработицу, втянув в новую промышленность миллионы бывших крестьян. При этом, несмотря на временный спад времен коллективизации, жизненные стандарты ко второй половине 30-х существенно выросли. Да, средняя зарплата рабочего в реальном выражении несколько снизилась между 1928 и 1937, однако же стоит принять во внимание, что само число рабочих выросло на десятки миллионов, так что в 1937 эту самую среднюю зарплату получали в основном бывшие крестьяне, которые в 1928 получали доход в 2-3 раза меньше промышленного рабочего.
Аллен подкупает своей системностью. Здесь и учет колхозных рынков, и демографических потерь, и различные варианты роста ВВП при различной доле инвестиций. Все, что надо. Честно, это такой подход, которого я так давно ждал для нашей с вами страны. Вполне очевидно, что интерпретация, само построение тенденций, фокус и детали могут сильно различаться от правильности структурированности данных, однако сама постановка вопроса хороша. Она позволяет говорить о познаваемости нашего опыта, об экстраполируемости его результатов и методик.
Автор и сам сравнивает стратегии роста, пытаясь объяснить что же произошло в 70-х, когда наши темпы роста внезапно упали и нас, например, обошла Япония. Автор утверждает, что никакой особой проблемы с институтами СССР не испытывал, наоборот, все работало крайне четко почти до самого конца (взять хотя бы перевод промышленности на газ). Но Аллен полагает, что Брежнев и Ко выбрали неверные направления развития. Вместо строительства новых мощностей в 70-е баснословные средства были вложены в техническое перевооружение старых производств, созданных при царе и в 30-е, с небольшой совсем отдачей. Освоение Сибири Аллен также считает доргостоящей неоправдавшейся авантюрой, поглотившей огромное количество инвестиций. Если бы не неверные инвестиционные решения 70-х, уровень жизни в СССР к 1989 году должен был быть на уровне Японии.
При этом Аллен демонстрирует отличное знакомство с историографией вопроса – мы увидим ссылки и на Фицпатрик, и на Коткина , и на многих других. Будут тут и Гершенкрон с Ясным, и многие западные экономисты, интересовавшиеся советским экспериментом. Будет здесь и Темин, вполне впечатливший меня своей книгой о рыночной экономике Римской империи. Тесен их круг.
Опечалил меня лишь перевод. Часто было заметно, что переводчик не понимает того, что переводит, начиная плавать в сложноподчиненных предложениях. Кроме того, всегда малость коробит, когда переводчик ленится. Так, она поленилась посмотреть пол Валери Кивельсон, без сомнения считая исследователя мужчиной. В другом месте автор перевода своим комментарием удивляется наличию в УССР в межвоенный период автономных республик. Кто-то должен рассказать переводчику про Молдавскую АССР, существовавшую в 1924-1940.
Но теперь я явно уверен, что вряд ли удержусь от чтения книги Аллена про Британскую промышленную революцию. Человек знает то, о чем пишет.
Читать далее
57 понравилось
1,4K
DeadHerzog2 ноября 2020 г.
Экономика должна быть экономной
Когда читаешь фразу типа "в тридцатые годы потребление в Советском Союзе выросло на 5.5 процентов", обычно не задумываешься, откуда берется эта цифра - ссылка есть и слава богу. Книга Роберта Аллена как раз и показывает, как и откуда берутся такие цифры, по какой методике они считаются, можно ли им доверять, как их интерпретировать и что они значат для истории страны.
К сожалению, это не для рядового читателя, требуется подкованность в экономике. В экономике я разбираюсь очень плохо, особенно в экономической теории, а здесь не только таблицы, здесь и графики, и главное - уравнения! Уравнения, Карл! Да мне только от одного взгляда на них поплохело и стало тоскливо. И термины типа индекс цен, регрессивные уравнения или изокванта автор никому объяснять не собирается. Учтите это и не повторяйте моих ошибок (читай - бегите, глупцы).
По первому взгляду кажется, что основная мысль Аллена - если б не индустриализация и коллективизация, была б Россия сейчас как Индия - бедная, отсталая и миллиард человек. И что сталинские силовые методы работали успешно (если забыть о человеческой цене вопроса) и по-видимому, гораздо успешнее, чем при альтернативных экономических формациях. Но я полагаю, что Аллену интересен сам инструментарий, а не его использование на практике. С гораздо большим удовольствием он занимается изучением различных способов интерпретации статистики и экономических явлений и сравнением их между собой, выявляя минусы и плюсы, указывая на недостатки и пытаясь их компенсировать: тема интересная, но наверное, для специалиста, а не для профана вроде меня. Автор далеко не всегда объясняет свои графики и многосекторные модели, но даже когда объясняет, это зачастую остается непонятным, да и опять же - сложносоставные уравнения с греческими (!!!) буквами.
К сожалению, экономика начисто вытесняет все остальные аспекты, и поэтому автор игнорирует политические, культурные и социальные причины исследуемых в книге явлений и процессов. Например, не учитывает, что сворачивание НЭПа произошло не только из-за его экономических провалов, но и из-за того, что он вызывал сильное раздражение у рабочего класса.
То, что пишет Аллен, крайне интересно и кое-где парадоксально и оригинально, и заставило переоценить некоторые мои знания о сталинском периоде и понимание советской истории вообще. Однако его сравнения моделей развития напоминает научный еслибизм, и хотя как таковой весьма цепляет и внушает, реалистичность этих моделей я оценить не могу - приходится верить на слово.
Читать далее
32 понравилось
927

Все рецензии

Цитаты

red_star1 ноября 2018 г.
Пожалуй, если бы не война, то экономический рост в СССР мог бы достигнуть еще более впечатляющих масштабов.
10 понравилось
123
red_star1 ноября 2018 г.
Но совершенно очевидно, что не будь в российской истории таких реалий, как коммунистическая революция и пятилетки, Россия нашла бы свое мест в мировом рейтинге где-то между Индией и Аргентиной.
10 понравилось
268
Tin-tinka2 марта 2025 г.
Нельзя отрицать, что Северная Америка действительно обладала технологическим преимуществом в сельскохозяйственном секторе, хотя следует подчеркнуть, что внедрение оборудования позволяло повысить скорее производительность труда работника, а не урожайность на гектар земли. Импорт технологических достижений в СССР мог способствовать высвобождению рабочей силы на фермах, но вряд ли помог бы увеличить поставки продовольствия в города.
8 понравилось
22