От фермы к фабрике. Новая интерпретация советской промышленной революции

В частности, отличие модели нэпа от модели коллективизации заключается в четырех аспектах. Во-первых, я предполагаю, что не было ни производственных потерь, ни потерь домашнего скота, которые сопутствовали коллективизации, ни голода, ни избыточной смертности. Во-вторых, налог с оборота, направленный на крестьян, заменен налогом на весь объем денежного дохода (в сельскохозяйственном и несельскохозяйственном секторе). В-третьих, сельскохозяйственные поставки представлены функцией средней цены (за вычетом налогов), получаемой при всех видах реализации. Регрессионное уравнение использовано для разделения сбыта на продажи на колхозных рынках и продажи на переработку. В-четвертых, использована более низкая кривая функции миграции, так как предполагается, что не было раскулачивания и других форм государственного вмешательства, которые вынуждали людей покидать деревни.

Для сравнения также приведены имитации с моделями нэпа и капиталистических трудовых отношений. Различия между имитациями будут проанализированы далее в данной главе, однако стоит отметить, что модели нэпа и капиталистических трудовых отношений подразумевают более быстрый рост в начале 1930-х гг., чем модель коллективизации, так как данные имитации позволяют избежать сельскохозяйственных производственных потерь, последовавших за коллективизацией. Впрочем, к концу 1930-х гг. модель коллективизации демонстрирует несколько более оптимистичные результаты, чем модель нэпа. При этом обе модели показывают гораздо лучшие результаты, чем модель капиталистических трудовых отношений.

Ответ кроется в особенностях трудовых отношений, существовавших на советских предприятиях; благодаря им темпы роста оставались бы довольно высокими даже в условиях низкого уровня капиталовложений. Капиталистические компании, ориентированные на максимизацию прибыли, нанимают работников при условии, что значение предельного продукта их труда равняется фонду оплаты труда или же превышает его. Вероятно, в начале 1920-х гг. советские компании функционировали таким же образом, но к концу десятилетия, как уже отмечалось ранее, произошло смещение приоритетов деятельности: основной целью стало выполнение производственного плана, а не наращивание прибыли. Предоставление щедрых банковских кредитов — элемент мягкой бюджетной политики — давало возможность компаниям стремиться к более высокому уровню выработки за счет увеличения штата, причем наем работников продолжался даже в том случае, когда объем производимого ими предельного продукта становился меньше расходов на оплату их труда.

Одним из последствий капиталистических трудовых отношений является высокая степень безработицы. В 1928 г. уровень безработицы среди городского населения составлял около 10 % от общего объема доступных трудовых ресурсов, а в ходе реализации первой пятилетки этот показатель удалось снизить до ничтожно малого уровня. При этом в рамках анализа капиталистических имитационных моделей безработица в 1930-е гг. возрастает до 25 % от объема несельскохозяйственных трудовых ресурсов. Данная имитационная модель подразумевает высокий уровень текучести кадров, поэтому все городские работники заняты в течение трех четвертей года, что позволяет им получить доход, обеспечивающий лучшие условия жизни, нежели доступный в сельской местности. Если бы в Советском Союзе действительно существовала система капиталистических трудовых отношений, выработка скорее всего была бы меньше, и возникла бы некая форма неофициального сектора для поддержки горожан, не занятых в современной промышленности.

Можно было бы предположить, что итогом «мирной коллективизации» стал бы более высокий темп роста экономики, поскольку этот сценарий позволяет избежать краха сельскохозяйственной отрасли. Однако данное предположение лишь отчасти верно. При реализации такого сценария добавленная стоимость в несельскохозяйственном секторе к 1939 г. достигла бы только 212 млн руб., а объем основных фондов не превышал бы 325 млрд руб., что является средними значениями между показателями имитационных моделей нэпа и коллективизации, представленными в табл. 8.1 и 8.2. То есть развитие экономики по пути «мирной коллективизации» лишь немногим превосходит возможности нэпа и менее эффективно, чем принудительная коллективизация. Иными словами, коллективизация стала толчком к ускорению индустриализации именно потому, что спровоцировала социальную катастрофу в аграрном секторе, а вовсе не вопреки этому.

Как могла катастрофа сказаться положительно на экономическом росте? Ответ очень прост: принудительная коллективизация заставила людей уйти из деревни и искать работу в промышленном секторе. В условиях «мирной коллективизации» численность городского населения достигла бы только 48 млн к 1939 г., в отличие от 58,5 млн человек, что стало возможным лишь в условиях принудительной коллективизации, при этом объем промышленных трудовых ресурсов составил бы 33 млн вместо реальных 40 млн человек. Таким образом правомерно утверждать, что коллективизация ускорила темпы экономического роста по сравнению с вариантом сохранения нэпа за счет роста масштабов сельско-городской миграции.

В качестве аргумента в поддержку данного утверждения можно привести сравнение уровней дохода в странах советской Центральной Азии (Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Туркмения и Узбекистан) и республиках Северного Кавказа (Армения, Азербайджан и Грузия) с аналогичными показателями в смежных ближневосточных и южноазиатских государствах. Перечисленные выше союзные республики всегда входили в число наименее экономически развитых регионов СССР. В 1920-х гг. они находились на примитивной стадии экономического развития, ничем не отличаясь от соседних регионов, не входящих в Советский Союз. В 1989 г. они по-прежнему были в числе беднейших советских регионов, но при этом уровень ВВП на душу населения в этих республиках достиг отметки в 5257 дол. США в год, что превышало аналогичные показатели в большинстве соседних развитых стран. Так, например, в Турции годовой доход на душу населения составлял 3989 дол. США, а в Иране — 3662 дол., не говоря уже о таких неблагополучных соседях, как Пакистан с доходом 1542 дол. или раздираемый военными конфликтами Афганистан, в котором, по предположению Мэддисона, эта цифра колебалась около отметки в 1000 дол. в год. Очевидно, что, несмотря на сходные условия развития в начале двадцатого столетия, доходы советских граждан — жителей Центральной Азии и севера Кавказа росли быстрее, чем доходы их соседей

Однако существуют веские аргументы в пользу ее принадлежности скорее к неевропейскому пространству. И на это указывают объективные данные. Среди них, во-первых, следует отметить уровень дохода в XIX в. Как уже упоминалось в предыдущей части, в странах капиталистического ядра региона и прилежащих к нему государствах уровень дохода в этот период достигал 1200 дол. США на душу населения. В странах Средиземноморья и скандинавского периферийного региона данный показатель составлял 1000 дол. или превышал эту цифру. Россия же только вышла на отметку в 750 дол. на душу населения, в то время как в остальных странах мира доход был еще меньше.

Так, в 1913 г. уровень дохода на душу населения вырос до отметки 1488 дол. Однако Запад тоже не стоял на месте, и в процентном соотношении отставание России по экономическому развитию к 1913 г. лишь увеличилось.

А это означает, что с точки зрения демографических особенностей правы были славянофилы, по мнению которых Россия не являлась частью европейского региона.

Таким образом, если в качестве критерия классификации рассматривать демографические модели 1900 г., то можно предположить, что история России более похожа на историю Индии, чем, например, на историю Германии.

К аналогичным выводам можно прийти, рассматривая вместо экономических и демографических показателей также культурные аспекты, законодательную систему и политические условия.

В отличие от Запада, в России не было института права собственности. Различия между двумя частями европейского континента формировались на протяжении многих веков.

Как отмечал Гершенкрон, рост экономики российского государства был весьма сомнительным достижением — он целиком зависел от государственной поддержки, при этом не создавая предпосылок для массового повышения уровня благосостояния граждан. Именно хроническая нищета деревни стала ключевым фактором, который привел к революционным вспышкам 1905–1907 гг. и 1917 г.

Хотя не вызывает сомнений факт роста уровня ВВП на душу населения в этот период, следует отметить, что этот рост во многом был обусловлен резким повышением производительности сельскохозяйственного сектора, который в свою очередь тесно связан с особенностями ситуации в мировой экономике в XIX в. Лишь малая доля прироста ВВП приходилась на промышленную сферу, причем здесь огромную роль играла государственная поддержка производителей — фактор, полагаться на который в долгосрочной перспективе было невозможно. Кроме того, рост экономики страны породил серьезное столкновение интересов ключевых социальных классов — конфликты, ставшие «линиями разлома» в преддверии событий 1917 г.

В 1885 г. доля сельского хозяйства в структуре экономики составляла 59%и к1913 г. уменьшилась всего на 8 %. В то же время доля промышленного сектора за этот период выросла с 6,6 % до 14,9 % (что примерно соответствовало темпам роста доли городского населения), тем самым скомпенсировав образовавшийся разрыв. Можно с уверенностью говорить о том, что экономика России развивалась по пути модернизации. Однако путь этот был непростым.

Более точным будет скорее вывод о том, что в этот период произошел единовременный стремительный рост ресурсной отрасли, создавший впечатление некоего подобия индустриализации, двигателем которой стали элементы протекционизма, характерные для таможенной политики государства.

Если бы на протяжении XX в. экономика России росла темпами, аналогичными имперскому периоду, то ежегодный рост ВВП на душу населения в Советском Союзе составил бы 1,7 %, что позволило бы ему к 1989 г. достичь отметки в 5358 дол. Результат неплохой, если забыть о тех самых 7070 дол., которые были реальным результатом развития советской экономики в рассматриваемый период. Следовательно, экстраполяция темпов роста имперской экономики на период до 1989 г. не дает оснований надеяться, что вероятная перспектива могла бы составить достойную конкуренцию достижениям реальной командно-административной экономики.

Однако картина российского экономического успеха окажется далеко не столь оптимистичной, если подвергнуть анализу структурные изменения в экономике. В 1913 г. около 3/4 населения страны относилось к крестьянскому сословию, что лишь немногим ниже уровня 1861 г. Доля населения, проживающего в городах численностью свыше 5 тыс. человек, напротив, увеличилась с 6 % в 1800 г. до 7 % в 1850 г., а к 1913 г. достигла лишь 14 % (Бэрох. 1988, 221, 290). Таким образом, демографическая статистика свидетельствует о весьма незначительных структурных трансформациях экономки страны.

Несмотря на то что в 1883–1913 гг. прирост дохода на душу населения составил примерно 69 %, а производительность на одного рабочего в 1887–1913 гг. увеличилась в 2,4 раза[20], это никак не отразилось на реальной заработной плате населения. Имперская Россия в этом смысле является классическим примером экономического развития, при котором не реализуется теория «просачивания благ сверху вниз» — рабочий класс не получает выгоды от достижений экономики страны.

...идея Преображенского заключалась в построении следующей схемы: государство увеличивает цены на промышленную продукцию и снижает цену на закупку зерна, что позволяет перевести излишек средств из сельскохозяйственной отрасли и использовать их для финансирования инвестиций. Таким образом, Преображенский полагал, что с помощью единственного политического принципа можно выполнить все задачи: изыскать источники финансирования инвестиций, сформировать рынок рабочей силы и расширить социалистическую сферу за счет ликвидации крестьянской собственности.

В теории «быстрой индустриализации за счет крестьянства» имелось два серьезных недостатка, перераставших в соответствующие проблемы, одна которых из них носила политический характер, другая — экономический. Политическая проблема заключалась в потенциальной враждебности крестьян. Преображенский предлагал обратить торговые условия в ущерб сельскому хозяйству, поскольку этот метод «перекачки» излишков был менее очевиден, чем метод прямого налогообложения. Однако крестьяне отнюдь не были настолько безграмотными, чтобы не заметить, как структура цен меняется не в их пользу. Политическая проблема не могла быть решена таким способом. Более того, существовала вероятность определенной реакции деревни на ухудшение условий торговли: она могла перейти на самообеспечение, что предполагало снижение объемов товаров, поставляемых на рынок, а также уменьшение количества приобретаемых товаров промышленного производства. А без поставок продовольствия рабочим и сырья для производства «большой толчок» Преображенского грозил обратиться в «большую помеху». В этом заключалась проблема экономического толка; на протяжении 1920-х гг. она не исчезала из повестки дня, была причиной крайней озабоченности руководства.

В 1920-е гг. Сталин разделял точку зрения Бухарина, но после прихода к власти его взгляды коренным образом изменились, сместившись в сторону крайней версии теории Преображенского. Модель Фельдмана основана на том, что развитие тяжелой промышленности является необходимой предпосылкой для повышения уровня жизни.

Модель Фельдмана обнаруживает ряд интересных возможностей. Во-первых, накопление капитала может полностью происходить за счет внутренних источников. Во-вторых, степень накопления определяется долей товаров производственного назначения, реинвестированной в тот же сектор производства. В-третьих, стратегия накопления, в основе которой лежит увеличение параметра е, отнюдь не предполагает неизбежного снижения уровня жизни какой-либо из групп населения. Именно эти идеи легли в основу промышленной революции Сталина, хотя их реализация могла быть более эффективной.

Преображенский стал первым из сторонников сверхиндустриализации, выступавших за быстрое расширение сектора тяжелой промышленности. Однако, как и в теории Фельдмана, первичной причиной развития предприятий-производителей инвестиционных товаров в его анализе являлась задача обеспечения роста сектора производства потребительских благ, что свою очередь должно было привести к росту потребления. Обоснования автора в равной степени имели характер как политический, так и экономический: «Если эта система не удовлетворяет минимума потребностей… масса начнет думать о системе более выгодной, которая лучше удовлетворит ее потребности. В этом величайшая опасность, и отсюда наша тревога за размеры капитальных затрат». Преображенский полагал, что социалистическое государство должно осуществлять изъятие излишков сельского хозяйства для финансирования процесса накопления социалистического капитала. Категория крестьянской собственности ликвидировалась по мере того, как бывшие крестьяне становились пролетариями, а в государстве начинался процесс формирования капитала за счет «перекачки» прибыли из аграрного сектора.

Таким образом, анализ приведенных имитационных моделей указывает на то, что основными источниками роста являлись, с одной стороны, стратегия массовой индустриализации, с другой — амбициозные производственные цели (наряду с мягкими бюджетными ограничениями). Первый способствовал быстрому расширению основного капитала, второй стимулировал создание промышленных рабочих мест для тех работников, которые в противном случае остались бы томиться в деревне или же рассеялись по «неформальному сектору», как в Латинской Америке. Коллективизация сельского хозяйства внесла лишь небольшой вклад в промышленный рост.

В рамках этого анализа я привожу сравнение состояния аграрного сектора в России и сельского хозяйства североамериканских Великих равнин в 1910-1920-е гг. При сравнении становится очевидно, что в СССР существовали колоссальные возможности для сокращения занятости в аграрном секторе, но при этом едва ли можно было найти оптимальный способ стимулирования прироста производительности сельского хозяйства.

С учетом того, что многие крестьянские владения не достигали этих 5–6 десятин, но каждый хотел иметь собственную лошадь, российская деревня была столь же сильно «перенаселена» лошадьми, как и людьми. Большое поголовье лошадей на гектар земли означало, что животные ежегодно были задействованы в работе относительно недолго. Однако, при этом 400 кг зерна ежегодно уходило на каждую особь — это годовая норма двух человек. Поэтому расходы на содержание (в частности, на прокорм) лошадей были весьма существенными.

Политика механизации сельского хозяйства совершила переворот в модели семейных отношений. С 1920-х гг. по 1937 г. потребность в труде в процессе производства зерна снизилась с 20,8 человеко-дней на гектар до 10,6 человеко-дней (Джонсон и Каган. 1959, 214–215). Эти показатели по-прежнему в 4 раза превышали уровень потребности в труде, существующей в аграрном секторе Северной Америки (табл. 4.5), однако при этом внедрение машинного оборудования стало решающим фактором, способствующим перетеканию излишков рабочей силы в города.

Однако существует иная точка зрения: так, Ясный (1951, 418) утверждает, что «для выполнения работы одного свободного рабочего требовалось чуть более двух жителей концентрационного лагеря», при этом его расчет производится с учетом таких факторов, как утрата навыков, дефицит оборудования, плохое питание, низкий уровень мотивации обитателей ГУЛАГа, а также потребность в охране и административном управлении лагерями. Если предположить, что в 1937 г. число заключенных было около 3 млн человек, а производительность их труда была эквивалентна труду 1,5 млн свободных рабочих, то объем труда, производимого заключенными, составлял лишь 5 % от объема труда несельскохозяйственных свободных рабочих, или 2 % от общего объема труда в экономике страны. Столь малые доли не могли оказывать сколько-либо существенного влияния на экономическую ситуацию.

Напротив, рождаемость в СССР упала по тем же причинам, которые были характерны для стран третьего мира: в связи с формированием современного урбанистического общества и получением образования женщинами.

Голод, последовавший за коллективизацией и Второй мировой войной, действительно был катастрофой, отрицательно сказавшейся на приросте населения в долгосрочной перспективе. Однако масштаб этого бедствия был все же не столь велик, чтобы объяснить отсутствие демографического взрыва.

Более того, необходимо подчеркнуть, что рождаемость снизилась не из-за падения уровня жизни или политического гнета; обычно в условиях бедности и репрессий детей на свет появляется больше.

Часто повышенная смертность в результате голода в долгосрочной перспективе никак не сказывается на динамике численности населения, поскольку погибают обычно глубокие старики и младенцы. В результате возрастает доля населения в возрасте от 14 до 45 лет. Поскольку они способны к деторождению, голод увеличивает коэффициент рождаемости, и возросшее число появившихся на свет детей компенсирует смертность, вызванную голодом (Шарбонно и Лароз. 1979).

Число казней и смертей в тюрьмах составило 826 тысяч в 1937–1938 гг., и именно это стало причиной увеличения уровня смертности в этом году по сравнению с 1936 г.Несмотря на тяжелые времена, избыточная смертность, вызванная политикой Большого террора, составила лишь 13 % от общего числа смертей, поэтому повышение общего показателя смертности в 1937–1938 гг. на графике 6.1 практически не заметно.

В 1939 и 1940 г. уровень смертности среди заключенных и узников лагерей ГУЛАГа был достаточно низким. Однако в 1941–1943 гг. он резко вырос, что было обусловлено сокращением норм выдачи продовольствия в военные годы (Роузфилд. 1996, 986). Основную часть населения лагерей составляли взрослые мужчины в возрасте от 19 до 50 лет (Джетти, Риттерспорн и Земсков. 1993, 1025). Можно отметить, что показатель смертности в лагерях [около 22 % = 663 786 смертельных исходов, по данным Роузфилда (1996, 986), деленные на 3 млн жителей] был намного ниже, чем показатель в 40 %, характерный для свободного мужского населения в возрасте от 20 до 49 лет. Конечно, причина вовсе не в благоприятных условиях пребывания в заключении — столь высокий процент смертей обусловлен ужасами и жестокостями восточного фронта войны.

В середине 1950-х гг. довоенный вектор развития восстановился, так как власти с удвоенной энергией стали воплощать в жизнь экономическую стратегию Фельдмана, то есть наращивать объемы сектора производства инвестиционных товаров. Уровень капиталовложений вырос с 22 % от объема ВВП в 1950 г. до почти 39 % в 1980 г.[133] Несмотря на то что составляющая личного потребления ВВП понизилась с 60 % до 54 %, экономика достигла такого масштаба расширения, что общий объем потребления увеличился в 3,5 раза, а потребление на душу населения росло на 2,9 % в год. Конечно, американский образ жизни для советских людей оставался недостижимой мечтой, однако улучшения были существенными, и значительная часть населения достигла уровня жизни, который был выше, чем тот, что был доступен рабочему классу и крестьянам во многих менее развитых странах. Стратегия Фельдмана продолжала оправдывать себя.

Снижение темпов роста стало результатом негативных тенденций во всех факторах, служивших источниками развития экономики: произошло резкое уменьшение занятости населения станы, одновременно наблюдалось сокращение посевных площадей, а также снижение темпов роста основного капитала, хотя следует отметить, что здесь ситуация имела несколько иной характер — темпы прироста капитала были выше, чем рост иных затрат. Снижение объемов накопления было вызвано не замедлением роста капиталовложений — этот показатель продолжал сохранять положительные значения, — а более низкими темпами увеличения ВВП. Более того, рост совокупной производительности факторов производства (СПФ) стал демонстрировать отрицательные значения.

В 1920-х — 1960-х гг. основной задачей была мобилизация безработных крестьян и обеспечение их капиталом; созданные Сталиным институты в полной мере отвечали стратегии достижения этой цели. Однако как только была устранена нехватка капитала и достигнута полная занятость, новой экономической проблемой стало увеличение выработки с использованием доступных ресурсов.

Так как излишка рабочей силы больше не существовало, то достижение увеличения объемов производства было возможно двумя способами: за счет повышения количества рабочих, либо за счет наращивания объемов капитала. В этих условиях трудовые ресурсы были в самом деле важным фактором сдерживания по отношению к выработке, так как 1 %-ный прирост трудовых ресурсов увеличивал выработку на 0,8 %, тогда как 1 %-ный прирост капитала увеличивал ее лишь на 0,2 %. Экономическая ситуация в стране более не соответствовала положениям модели Фельдмана, следовательно, предлагаемая ею стратегия накопления уже не способна была обеспечить процветание.

Инвестиционная политика 1960-х гг. отмечена двумя изменениями, имевшими крайне пагубные последствия. Во-первых, произошло смещение инвестиционных приоритетов от строительства новых промышленных мощностей к модернизации уже существующих предприятий. Во-вторых, истощение старых нефтяных месторождений и горнодобывающих районов спровоцировало перемещение инвестиций из европейской части страны в Сибирь. Обе тенденции предполагали огромные финансовые издержки, которые стали причиной резкого увеличения основных фондов, данные изменения отображены в табл. 10.1. В то же время масштабное накопление капитала не способствовало увеличению объемов производства, поскольку эти инвестиции были потрачены впустую.

В то же время газовая программа обнаружила некоторые недостатки плановой системы. Так, например, решение о наращивании производства газа было в корне неверным; более эффективным рычагом в этом случае стало бы стимулирование сокращения потребления электроэнергии. В данной ситуации в роли плановиков выступали самые высокие правительственные круги советской власти, и их приоритетом было быстрое решение проблемы, а вовсе не скоординированные усилия по мониторингу и сокращению потребления. Исходя из этого можно сделать вывод, что основной проблемой системы принятия решений в СССР было не управленческое звено на предприятиях, то есть не руководители производства, не способные выполнить поставленные задачи. Напротив, планы выполнялись, однако именно они изначально несли в себе ошибки общего политического курса.