Стоит только выйти на один из оживлённых перекрёстков Нью-Йорка – или любого другого мегаполиса, неважно – и вас захватят, закружат, утопят в себе гомон, сумятица и многоголосица жизни крупного города. Если вы понимаете, о чём я. Гудение мчащихся мимо легковых и грузовых автомобилей смешивается с обязательным, будто ритуальным рокотом отбойного молотка – в больших городах всегда ремонтируют дороги. В воздухе висит не прибитая прошедшим дождём пыль, смешиваясь с выхлопами и промышленной вонью, оседая на деревьях в парке по соседству. Смешение красок многоликого города с его броскими вывесками, яркими рекламными щитами, серыми или ультрасовременными зеркальными зданиями и разнообразием лиц, рас, одежд. Шум движущегося по асфальту или рельсам общественного транспорта, этих жестяных коробок, мчащих строго по заданному маршруту своих пассажиров; грохот вен метро под ногами, далёкий гул и возня на пристанях и верфях. И среди всего этого – тысячи тысяч людских судеб, чьи голоса и мысли сливаются в единую симфонию жизни:
“И вот, спустя полтора года переглядываний за разными столиками на торжественных мероприятиях и ужинах, посвящённых юбилеям, слияниям компаний и выходам на пенсию, мы договорились о встрече. Она замужем, но одинока. Я свободен, но жажду привыкнуть, привязаться к ней”. “Учёные говорят о Большом Взрыве – вот она, романтика гиков. Это не был взрыв, просто в определённый момент наша Вселенная внезапно начала расширяться из ничего, расширяться не в пространстве – а вместе с пространством. Пространство – неотъемлемая часть Вселенной, вот что следует учитывать”. “Если ад существует, то там, на самом последнем его круге, в обнимку с Сатаной должны быть Гитлер, Сталин и прочие диктаторы – навечно обдаваемые зловонным дыханием рогатого, покрытые копошащимися личинками и гниющими отходами, сыплющимися из его рта. Вот она – кара, достойная их преступлений”. “Только представьте себе – стащить тяжеленное распятие прямо с алтаря и протащить его через полгорода. И зачем? Чтобы оставить его на крыше недавно открытой синагоги! Вот уж поистине то ли святотатство, то ли радикальный экуменизм”. “Истинная проблема средств массовой информации заключается в том, что они рассказывают одну бесконечную историю: президентские выборы и чемпионаты мира, взлёты и падения курсов валюты могут сменять друг друга, но на самом деле – это одна длинная, бесконечная история. С обязательным клифхэнгером – чтобы вы не забыли купить следующий номер или включить телевизор на девятичасовые”. “Кажется, я забыла выключить утюг”. “Если бы это был фильм, она бы уже давно бросила мужа ради меня. Даже нет, я бы давно занял его место – скажем, бывший секретный агент ЦРУ, пользуясь служебными связями, меняет внешность и, изучив подробности биографии рогоносца, занимает его место. Бедняга не понимает, каким образом он очутился на улице, его не узнают ни жена, ни коллеги и знакомые, а место на супружеском ложе занимает самозванец. Современная переделка проделок Зевса придётся зрителю по вкусу, не так ли? Если вы понимаете, о чём я”. “Кому вообще взбредёт в голову украсть двухметровое распятие?”. “Изначально кино не нуждалось в языке как средстве общения посредством гласных и согласных, звонких и взрывных, фрикативов и аффрикат (или посредством знаков на бумаге) – оно говорило универсальным языком символов. Сейчас мы наблюдаем возвращение к истокам – масштабная сцена погони порой бывает успешнее тонких продуманных диалогов авторского фильма”. “Мне всегда было интересно, как это происходит. Как лишают сана?” “Августин Блаженный был не совсем прав – помимо Града Божьего и Града Земного есть ведь и Город птиц – город, наполненный криками чаек и птичьим помётом, город, разместившийся на огромной свалке и приспособивший его под себя”. “Церемония проводится на рассвете. Обязательно на рассвете, под грохот барабанной дроби. Тебя выводят к стенке, епископ подходит и срывает с тебя белый воротничок. Шучу, конечно. Я просто написал им письмо”. “Людвиг Витгенштейн доходчиво объяснил миру все проблемы философии и языка, расставив всё по полочкам в своём “Логико-философском трактате”. А потому удалился в сельскую местность. Но потом понял, что никто ничего не понял, и вернулся в науку, устроившись преподавателем в Кембридж”. “И кто всё-таки спёр это чёртово распятие?”
Небольшой комментарий к прочитанному:
Небольшой комментарий к прочитанному: Эдгар Доктороу сразу, без малейшего на то повода или предупредительных выстрелов в воздух, погружает нас в пучины постмодернистского романа с его разноголосицей и мешаниной жанров, сюжетных линий и целой галерей персонажей, надевающих то одну, то другую маску. Что это, краткий курс космологии? Полудетективная история об украденном из небольшой церквушки распятии? Размышления о кино, искусстве, музыке, перемежающиеся наблюдениями за малыми и большими птицами Нью-Йорка? Поиск Бога, могущего вписаться в современность с её урбанизацией, глобализацией и прочими реалиями? Или биография Эйнштейна?! Один из героев в итоге вполне справедливо вопрошает – а Витгенштейн-то тут ещё причём:
“Wittgenstein? How did he get into this?”
Автор не щадит своего читателя – он не представляет персонажей по всем правилам этикета и не удосуживается придерживаться правил традиционного романа с его завязкой-развитием-кульминацией или единством времени, места и действия: текст состоит из множества небольших фрагментов, словно пропущенных через миксер, а предварительно собранных изо всех уголков сознания и письменного стола писателя. В ход идут обязательные для постмодернизма аллюзии, электронная переписка, намётки для проповедей, диалоги персонажа-писателя с персонажем-персонажем и биографические справки о семье первого, а также многочисленные и весьма познавательные рассуждения то от лица безымянного любителя кино, то от имени Альберта Эйнштейна или Людвига Наше-всё Витгенштейна. При этом участники этого многоликого действа не гнушаются интер- и паратекстуальными отсылками, цитируя друг друга, проживая одни и те же жизни, отправляясь на одну, вторую, третью войну, переживая Холокост и убивая преступников режима, в то же время сокрушаясь об их естественной смерти в своей постели. Чтобы разобраться, кто берёт слово на этот раз, или о чём ведут диалог персонажи (и кто это вообще такие?), приходится то и дело возвращаться к началу того или иного фрагмента, прокручивать разные фразы, факты снова и снова – и гадать: что же произойдёт дальше, чем уважаемый г-н Доктороу удивит нас далее. Вот уж где не терпится перевернуть страницу!
Постепенно приходит осознание: “Град Божий” – весьма хитрое сооружение. Это вовсе не история о священнике, решившем стать “Divine Detective” (детективом в рясе?) и расследовать таинственное исчезновение распятия с его последующим, не менее загадочным возникновением на крыше синагоги за несколько кварталов от первоначального мета обитания – священнике, в поиске своего истинного Бога прошедшем путь от сомнений в вере (Dubito ergo cogito, не так ли?) к новой, искренней любви. Писатель, “любитель женщин, птиц и языка”, решивший взять историю своего друга-священника за основу нового романа – тоже не главный герой "Града Божьего". На самом деле, единым персонажем, пронизывающим разрозненные фрагменты произведения, объединяющим их, в некоторой степени становится Нью-Йорк, город-живое существо, которому посвящено немало напоённых любовью строк в романе, а в глобальном смысле – Град Божий, современный муравейник жизни, со своими радостями и печалями, метаниями и поиском счастья, смысла и Бога.
24 понравилось
