Призвание

Это книга о судьбах русских иконописцев, ремесло которых революция сделала ненужным, о том, как лучшие мастера, используя вековые традиции иконописи, применили их в новых условиях и сумели создать совершенно новое искусство, поразившее весь мир. В книге рассказывается о борьбе, развернувшейся вокруг этого нового искусства во второй половине 30-х годов, в период культа личности Сталина. Многое автор дает в восприятии молодых ребят, поступивших учиться в художественное училище.

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,2

7 оценок

5
43%
4
43%
3
14%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 7Хотят прочитать 7

Рецензии

Tin-tinka14 июня 2022 г.
Место и люди
В данной книге перед читателем предстает история поселка Палех, яркими цветами нарисована картина того, как жили и работали местные художники в первой половине ХХ веке, как проходило обучение у студентов местного училища, какие сложности были у руководства и как политические изменения и «линия партии» отражались на творчестве мастеров.
Главный герой - юный Сашка, который вместе с другом отправился поступать в Талицкое училище (название Палех в книге не упоминается, да и многие фамилии реально существовавших художников тоже претерпели изменения), но историю юноши автор рассказывает как бы между делом, постоянно отвлекаясь на рассказы о других персонажах. К сожалению, судьбы большинства мастеров весьма похожи и сложно отличать одного от другого: каждый когда-то был крестьянским мальчишкой, поступил в ученики к мастеру-богомазу, иногда сменяя несколько иконописных мастерских, иногда уезжая в другие города для продолжения учёбы, а потом, вернувшись в село, стал продолжателем многолетних традиций. Весьма многословно рассказывает писатель о дореволюционных временах, о том, как расписывались церкви, создавались иконы и какими были традиции в этом деле, а также о том, как после революции художники были вынуждены перестроиться и об успехе, которым пользовались лаковые миниатюры не только в СССР, но и на международных выставках. Хотя информации в книге много, все же сложно понять, что потом изменилось, почему миниатюры стали не нужны, не распродавались со склада, почему не выполнялись нормы, а художники оставались без денег.
Автор пытается погрузить читателя в политические интриги, ведь идут 30-е годы и не обошлось без упоминания чисток и доносов, но разобраться, кто на кого донес и в чем обвинил, весьма сложно, а таинственное ночное исчезновение директора художественного училища вообще несколько сбивает с толку. Во время чтения путаешься в понятиях: артель-колхоз, отсталые настроения - идеологические установки, кулацкие настроения- бедняцкий состав учащихся и как это все относится к таланту живописцев. Возможно, герои и сами не понимали, как совместить искусство и заработок денег, традиции иконописи, некий примитив в живописи и новое пролетарское искусство – в общем, получилось, что автор слегка обозначил темы классовых врагов и «чуждую идеологию», но не стал глубоко погружать в это читателя.

Завуч сослался на недавний конфликт артели с местным колхозом. В период коллективизации многие мастера не захотели вступать в колхоз, а те, что вступили, манкировали работой в колхозе…
— Но мастера-то в свою артель уже были организованы! Это ведь тоже своеобразный колхоз, только не земледельцев, а живописцев.
— Я не об этом. Я потому это все говорю, что мастеров уже давно подвергают в центральной печати критике за отсталые настроения.
Досекин поднял на завуча круглые, ставшие злыми глаза:
— При чем тут процент бедняков?! Ведь артель не комбед, она же объединяет художников!
— Художники тоже бывают разные. Тут дальше как раз говорится, что творчество талицких мастеров по их идеологическим установкам является выражением устремлений кулацких слоев деревни…
Вот вас возмущает, мол, где кулаков отыскали. А кто же тогда в селе домов себе каменных понастроил? Буканов вон в каменном двухэтажном живет, Плетюхин. У братьев Дурандиных одноэтажный, но тоже хоромы, каменный! Да если всех посчитать…
— Между прочим, тут и о нашем училище сказано, вот послушайте… «Вопрос об идеологическом воспитании смены должен стать центральным вопросом. Преступно оставить школу (голос Гапоненко вдруг зазвенел)… преступно оставить школу в том положении, в котором она находится. Насчитывая десятки учеников бедняков, школа не имеет до сих пор ни одного преподавателя-марксиста. Необходимо также усилить бедняцкий и комсомольский состав учащихся…»
И рассказал, как местные власти, когда создавался в селе колхоз, записали в него всю их артель. Записали всех чохом, хотя ни один из членов артели заявления в колхоз не подавал. Отрапортовали начальству процент охваченных — и началось! Прорыв за прорывом. Колхоз вроде бы создан, а работать в нем некому. Как в том анекдоте: колхозы есть, присылайте колхозников.
А вскоре в одном из столичных журналов появилась большая статья, где он их называл, мастеров, пособниками классового врага, а живопись их — выражением воззрений кулацких слоев деревни. Он называл их искусство отдушиной для классово чуждой идеологии. Вменялось также в вину мастерам, что они не вступили в колхоз…
...заявил, что на сегодняшний день фронт изобразительного искусства значительно отстает от всех других отраслей народного хозяйства, потому что на этом фронте как во Всекохудожнике, так и в других местах, в том числе и у них в Товариществе, орудовали враги. Но в настоящее время их вредительские действия пресечены органами НКВД.

Так же, как рассказывая о дореволюционных временах, упоминает Зеленов о революционерах, об обысках, об отказе героя от религии и уничтожении портрета царя, о студенческих волнениях.

Несколько раз по ночам к нему заявлялись жандармы и комнатенку его обыскивали, а однажды водили даже в сыскное. Был обыск и в их мастерской, но и там ничего не нашли. Да и цеплялись-то к ним не особенно, к богомазам, ввиду их религиозной профессии.
И вот стал считать он себя с той поры настоящим бойцом революции, хоть ни в какую партию и не вступал. Крест с шеи сбросил, выкинул все образа, уничтожил портреты царя и царицы, в церковь ходить перестал — словом, религию и все прочее побоку — и порвал с женой окончательно на этой вот самой почве.
Случались в Училище инциденты и прежде. У многих на памяти оставался случай, когда были освистаны учениками Философов — прежний директор Училища, профессор Соловьев и престарелый академик Иванов. А выпады ученика Сулержицкого против нового директора, князя Львова? Против профессора Горского, которому Сулержицкий бросил прямо в лицо, что он не будет давать поправлять свой рисунок всякому там швейцару?..
Не обошлось и без историй о повальном пьянстве художников, пирушках, после которых сложно было выходить на работу, о том, как прославленный мастер пропивал весь заработок, а его многочисленные дети ходили раздетые.

— А вот так. Вот говоришь: «налимонился», «нализался», а ведь не знаешь того, что налимониться может один только барин, потому как он пунш пьет, а пунш — это ром, на соке лимонном с сахаром сваренный. Нализаться же может лакей, потому как подлизывает за барином. Ежели ж сапожник напьется, то говорят «настукался», портной — «настегался» или «наутюжился», купчик «начокался», а чиновник «наклюкался», приказной — «нахлестался». А ежели музыкант который напьется, то, значит, «наканифолился»… Я же тебе никакой не лакей, не сапожник, не барин, не всякое там д.рьмо. Аз человек есмь! Я — сам по себе и сам себе голова, и потому я просто употребил, то бишь дернул чуточку лишнего, — ёрничал Гришка. — Да и не пьяный я был, ежели шапка на голове!..

— А чёво про художников? Богомазы — и всё тут. Церквы, бывало, уедут росписывать и до того там пропьются, с себя всё пропьют, што работают голые, в одеяла одне завернутые… Али семик справляют в селе под троицу. Кончат работу пораньше — хозяин денег дает, напокупают вина там, икры…
Заканчивается книга упоминанием Великой Отечественной войны, во время которой сложили свои головы многие студенты художественного училища, о наступивших затем временах двойной морали, о принципе «ты мне –я тебе», проникшем в людские отношения.

Оказалось, что, и победив в той жестокой и страшной войне, Правду, Добро, Красоту, Справедливость надо было отстаивать. За них приходилось драться, и драться жестоко. И мужества надобно было не меньше, а порой даже больше, потому что мужество это было особого рода, иное, чем на войне. На фронте оно, это мужество, было хоть и опасней, но и понятнее, проще. Там они твердо знали, против кого и за что воевали, кто был их непосредственный враг.
Здесь же враг выступал часто в облике друга, начальника, руководителя, заявлявшего принародно, что он радеет об общем благе, на самом же деле, прикрываясь бетонной стеной демагогии, лозунговщины, «требований момента», стремившегося только к тому, чтоб дорваться до жизненных благ, до чинов, до власти, до денег и, не считаясь ни с чем, любыми путями добиться признания и славы. И надобно было ума разобраться, где истинное призвание и убеждения, а где — только видимость таковых, на деле же карьеризм, чинодральство, угодничество, ловко прикрытое демагогией. И главное, надобно было мужество, чтобы сказать об этом не шепотком, не втихую, не за углом, а в полный голос, открыто.
Но жить становилось ему не легче. И стало особенно тяжело, когда появилась двойная мораль, одна — для себя, другая — для публики, для трибуны, когда в отношения людские стал внедряться все глубже принцип «ты мне — я тебе», распускаясь махровым цветом и в сфере искусства, проявляясь в фальшивой и лицемерной дружбе, в делячестве, в поисках связей и покровительств, в погоне за мафиозными должностями, за славой, успехом, когда все стало зависеть больше и больше от этих связей, от положения, постов и чинов, от конъюнктуры, от выгоды.
Становились все более атавизмом самые человечные качества, чувства — дружба, честность, порядочность, искренность, их вытесняли делячество, скепсис, расчет и откровенный, наглый цинизм. Появился спрос на людей угодных, удобных во всех отношениях. Со временем даже и оставаться порядочным, честным сделалось вроде как донкихотством, смешным и нелепым подвигом. В самом деле, кому это нужно, во имя чего?.. И начинали глодать сомнения: куда мы идем?.. А может, оно так и надо — жить для себя? Рви, хватай, наслаждайся, произноси лицемерные речи, тем более что примеры такие подаются и сверху… Может, он просто чего-то недопонимает, и надобно жить как все прочие?..
Так «галопом» автор пробегает по истории жизни своего героя, ведь после того, как Саша покинул Палех, он перестал интересовать писателя. Возможно, этот парень нужен был лишь как связующее звено, ведь помимо множества личностей, чьи имена ни о чем не говорят массовому читателю, тут можно встретить упоминания и известных персон: Валентина Серова, Константина Коровина, братьев Кориных, а также Максима Горького, который активно принимал участие в судьбе живописцев, не только помогая книгами, открытием библиотеки, но и оказывая поддержу их живописи.
Подводя итог, можно посоветовать книгу тем, кто хочет больше узнать об истории Палеха, ведь именно этот поселок - главное действующее лицо произведения.

Читать далее
70
1,6K
Kumade23 июля 2021 г.
Всколыхнуло
Случайно наткнулся на эту книгу в библиотеке, клюнув на оформление. И был приятно удивлён, роман оказался интересным и информативным. Он о Палехе. Да, да, том самом, только здесь он скрывается под именем Талицкого. Даже объясняется происхождение названия.

Когда, мол, татары в оные времена разграбили и сожгли Владимир и Суздаль, то люди бежали оттуда в дремучие дебри, вот в эти необжитые края. Вырубали и жгли здесь лес на горе и на припеке, где вёснами раньше всего сходили снега, понастроили изб и назвали свое поселение «Талицкое».
То есть Талицкое от талых снегов, но и оригинал здесь читается: Палех от палёного леса. Изменены и другие известные палехские имена: так, например, Доляковым сделался Иван Голиков, тот, о котором есть стихотворение у Николая Глазкова:

Иконописец Голиков,
Освоив ремесло,
Российских алкоголиков
Пополнить мог число.
Мог позабыться смолоду
Законно и зазря,
Но всколыхнули золото
Знамёна Октября!
И Революция, дескать, дала возможность потенциальному запойному иконописцу «пополнить созвездие шедевров мировых». Всё так, да не совсем. Умолчал Николай Иваныч, что вышеозначенное число всё же тоже было традиционно пополнено...

Встретимся мы и с людьми, не претерпевшими изменений: писателем Максимом Горьким, живо интересовавшимся палехскими мастерами и поддерживавшим их; художниками Валентином Серовым и Константином Коровиным, дружившим, несмотря на всю несхожесть, вплоть до того, что их даже называли братьями Серовиными...
Да, непросто было золотому канону уживаться с кумачовым колыханием. События романа как раз и происходят в конце 30-х годов. И мы сполна наблюдаем эту притирку. Кто-то остаётся верен канону, кто-то чутко ловит конъюнктуру, кто-то находит единственную перспективу в административной работе. Перед нами проходит целая галерея основоположников и корифеев промысла, педагогов и студентов местного художественного училица, возглавляемого оборотистым и коварным бывшим завучем Гапоненко. Мы знакомимся с биографией персонажей и тем самым с разных сторон узнаём историю села. Собственно село-то с его оригинальным промыслом и является главным героем романа, и его портрет складывается из отдельных, нередко противоречивых жизней. Хотя, пожалуй, есть и номинальный герой, Александр Зарубин, в ту пору студент училища, а в эпилоге столичный искусствовед, спустя сорок лет посещающий Талицкое своей юности. Но всё-таки его образ не настолько центральный, как образ Фёдора Матёрина из «Свидания с Нефертити». Хоть зеленовский роман и чем-то схож с тендряковским. Здесь всё же больше о становлении коллективного, а не личного. Вернее, из множества личных судеб складывается единое Призвание, и давшее название роману.

Читать далее
47
187