Третий раз я обращаюсь к этой книге и снова, как и в прошлые попытки, осиливаю лишь её часть. На этот раз я почти осилила «Я нарисую твой портрет», а именно четыре очерка «История одного посвящения», «Живое о живом», «Пленённый дух», «Нездешний вечер». «Повесть о Сонечке» с грехом пополам была прочитана мной в один из прошлых подходов. «Герой труда» и до сегодняшнего дня остался недосягаемым, ибо несмотря на все отрицательные отзывы современников, Брюсова я люблю за его творчество и его деятельность, а уж то, что молодая Цветаева на смогла стерпеть его критический отзыв на свою первую книжку, так это беда – поэта Цветаевой, как всех поэтов (тяжело они относятся к критике), а не вина Брюсова – критика.
Вообще в своих воспоминаниях Цветаева больше поэт, чем эссеист-прозаик, и даже больше поэт, чем человек. Этот уникальный по стилистике и восприятию подход сначала завораживает, заставляет взглянуть на великих персонажей серебряного века с очень интересной – авторской стороны. Но спустя некоторое время, я начинаю просто уставать читать эти поэтизированные фразы, повторённые несколько раз об одном и том же. Особенно тяжело в этом плане мне дался очерк о Волошине «Живое о живом», который за этот подход стал для меня последним из прочитанных в книге. Можно сказать, что прочитала его только потому, что не люблю недочитанных произведений. Личность Волошина сама по себе очень колоритная и неоднозначная, с подходом к ней Цветаевского пера и вовсе становится мифической, нереальной. Читая эти бесконечные восторги Марины Ивановны, я невольно задалась вопросом: «А правда ли она так хорошо была с ним знакома? Были ли они настоящими друзьями на самом деле?». Когда человека знаешь хорошо, много лет подряд, то вряд ли сотворишь о нём миф, ведь хочется оставить его в своей памяти во всех чертах, со всей любовью, со всеми достоинствами и недостатками. В общем, этот очерк дался мне тяжелее всего, возможно именно потому, что я перестала верить автору воспоминаний, а может просто устала и отвлеклась.
Что же касается других трёх, они понравились мне больше. Особенно тронуло меня эссе об Андрее Белом «Пленённый дух». Именно с него я и начала свой нынешний подход к книге. Дело в том, что недавно я перечитала книгу о самой Марине Ивановне, а после собиралась прочесть книгу Андрея Белого «Символизм, как миропонимание». Но о Белом я знаю очень мало, поэтом у и решила осуществить «плавный переход» от одной книге к другой и заодно пополнить свои знания. Благодаря этому очерку моя цель отчасти была достигнута, о Белом я узнала достаточно много. Много фраз, нюансов, описаний быта и характера мне понравились, я стала даже их отдельно выписывать. Образ Белого, действительно складывался уже не как мифологизированный образ поэта (как того же Волошина), а как представление настоящего, талантливого человека, даже очень талантливого и при этом очень несчастного:
"Бедный, бедный, бедный Белый, из «Дворцов искусств» шедший домой, в грязную нору с дубящим топором справа, визжащей пилой слева, сапожищами над головой и грязищей под ногами, в то ужасное одиночество совместности, столь обратное благословенному уединению".
"Ничего одиноче его вечной обступленности, обсмотренности, обслушанности я не знала. На него смотрели, верней: его смотрели, как спектакль, сразу после занавеса бросая его одного, как огромный Императорский театр, где остаются одни мыши."
"Его доверчивость равнялась только его недоверчивости. Он доверял – вверялся! – первому встречному, но что-то в нём не доверяло - лучшему другу. Поэтому их и не было…"
И так бесконечно много подобных моментов, которые хочется перечислять, которые складываются в образ – чёткий, запоминающийся.
Столь же запоминающимся, прочитанным на одном дыхании был очерк «История одного посвящения» о встречах и стихотворениях Осипа Мандельштама, правда, половина воспоминаний в очерке к самому Мандельштаму относятся косвенно – они больше о самой Цветаевой, но это тоже богатая почва для размышлений:
«Будет тетрадь – будут стихи. Мало того, каждая ещё пустая тетрадь – живой укор, больше: приказ. (Я-то есть, а ты?) …
Но бумажный голод младенчества! – по сей день не решаюсь писать в красивых, кожаных и цветочных (тетрадях) даримых знакомыми для черновиков…»
Ох, как это знакомо! Сама со страстью собираю блокнотики, но долгое время не решаюсь в них что-то написать.
Что же до Мандельштама, то он так же предстаёт вполне реальным человеком со своим характером, поэтом, со своими странностями. Приведу только самое запоминающееся, что я назвала «синдромом Мандельштама»:
«Нужно сказать, что Мандельштаму, с кладбища ли, с прогулки ли, с ярмарки ли, всегда отовсюду хотелось домой. И всегда раньше, чем другому (мне). А из дому непреложно – гулять. Думаю, юмор в сторону, что когда не писал (а не писал – всегда, то есть раз в три месяца по стиху) – томился. Мандельштаму без стихов на свете не сиделось, не ходилось – не жилось».
«Нездешний вечер» не посвящён никому по отдельности, но в то же время говорит обо всех сразу, о том, как жилось поэтам в самый предгрозовой год – 1916 и не только в нём. Но честно говоря, это эссе оставило о себе смутное впечатлении и почему-то почти не запомнилось.
Может, я не до конца прониклась, может мне надо ещё дорасти до серьёзной, поэтической Цветаевской прозы, ведь и к её стихам я пришла далеко не сразу. Прониклась ими только в последние два года, до этого Марина Ивановна Цветаева была мне не совсем понятна и близка. Что ж, буду надеется, что всё ещё впереди.
10 понравилось
