Петр Великий. Царство женщин. Дочь Петра Великого

При написании исторической книги любому историку предстоит решить дилемму. Особенно если эта книга научно-популярная. С научной все просто – там правила определены; с популярной тоже – здесь главное увлекательность, и плевать на научность. А вот с научно-популярной всегда возникает вопрос оптимального соотношения этого «научного» и этого «популярного». Я не знаю, как решать данную проблему – возможно, отчасти поэтому я никогда не жалел, что я не историк. Вот действительно – делать книгу научной, со всеми многочисленными отсылками, допущениями, оговорками – да от одних этих бесконечных «с одной стороны, с другой стороны», «этого мы точно не знаем», «гипотеза высказанная таким-то» можно начать выть в голос. А пускаться в бурное плавание а-ля Пикуль – это интересно, весело, но вот тоже не лежит душа к такому занятию. Неслучайно ученые-историки, которые при этом еще и большие писатели, способные писать увлекательно про свою науку – гении. И слава о них, как, например, о Тарле (про него я уже писал) намного переживет их. Казимир Валишевский, закатав рукава, взялся писать по одной из самых сложных фигур в истории России – фигуре, по которой консенсуса не было ни 300 лет назад, ни 200 лет назад, ни сейчас. Да, были всплески обожания, когда у власти оказывался авторитарный правитель ( Петр Первый Алексея Толстого был обласкан властями как никакое другое произведение – и все из-за того образа Петра, который столь красочно вывел Алексей Николаевич), но это именно флуктуации – системное отношение к Петру всегда было сложным и противоречивым. Я уже давно понял, что русские не в состоянии писать о своей истории – слишком она для нас родная. Признать в каком-то правителе упыря и тирана напополам с гением и преобразователем у нас плохо получается – или тиран, или гений и точка. Полутонов наш человек не признает – сложность натуры скорее воспринимает как оскорбление памяти кумира (или, напротив, обеление тирана). Достаточно вспомнить дискуссии по Сталину, где все участники показывают себя, прямо скажем, не очень. В сложности мира наш человек видит больше проблему, чем удовольствие или даже вызов. Именно поэтому западные историки уделывает отечественную науку просто тотально – чего стоит одна блестящая биография Хрущева за авторством Уильяма Таубмана (у ней я тоже уже писал). И вот тут известный французский историк польского происхождения почти 100 лет назад взялся за фигуру значительно более сложную чем Хрущев – Петра Алексеевича Романова, именуемого в разные времена и разными источниками Антихристом, Грозным, Великим, Реформатором и даже по юношеской кличке на Всешутейшем соборе Пахом-пихайх*й. Сам автор скромно называет Петра «Великим мужем». Автор проделал колоссальную работу, пропорол гигантское количество материала – и если б перед ним стояла именно научная задача, то никаких сложностей с выполнением работы бы не возникло. Но задача была не только научная, и даже не только художественная но, быть может, самая сложная для историка – оценочная. От историка большого уровня требуют оценку, его авторское мнение – а вот здесь поскользнуться можно на куда более твердой почве. Петр Алексеевич такую почву точно не представляет. Как автор оценивает Петра? Как мне показалось – автор сам не определился с оценкой. Какие-то черты характера Петра его восхищают – прежде всего твердость характера, энергичность, витальность, желание реформ. Какие-то кажутся ему пугающими – жестокость с некоторым перехлестом, вспыльчивость. Какие-то он списывает на среду – отсутствие систематичности (ей надо учиться с детства – где бы он ей научился), неуважение к законам, которые сам и писал. Не ставя под сомнение незаурядность описываемой личности автор все-таки не может определиться со своей позицией. Сумасбродство «великого мужа», величие его реформ, неумелость их проведения, та безжалостность и ненужная жестокость – Петр был сумбурным человеком, и историк должен был развеять данную сумбурность. В данном случае сумбурный объект описывается через сумбур. И я буду настаивать, что это не попытка изобразить противоречивую фигуру через противоречие, а самый банальный сумбур. Видимо понимая, что в методическом плане работе оказывается далеко не так крепка – автор старательно разбивает её на темы и подтемы, стараясь подвести под ноги исследованию почву покрепче. Вот «биографические» главы, вот главы с позиции внешней политики, вот главы внутренней политики. Внутри – церковная реформа, армейская реформа, взаимоотношения с Алексеем. Вроде бы сама структура должна быть крепка – но нет, авторские оценки скачут, и видно что автор не может определиться по самому главному объекту. Петр остается для автора закрытой книгой, изучаемой скорее с позиции бихевиоризма. И даже большое количество пересказываемых сплетен разной степени достоверности только мешают. В одном автор последователен – нотки польского национального самосознания (сказывается национальность автора) вкупе с преклонением перед Европой (автор получил образование во Франции) сквозят просто яростно. Мазурка Домбровского, подчас, начинает звучат со страниц просто за рамками приличия – после отдельных глав мне самому хотелось затянуть «Еще Польска нэ згинэла». Притом что Европа времен Петра это тоже далеко не идеальное общество – стоит напомнить, что процессы над ведьмами в России начались с принятием западных нормативно-правовых документов, где подобные преступления и наказания предусматривались. Отдельные заносы автора не то чтоб раздражают – скорее вызывают недоумение. Нельзя серьезному историку так себя показывать. В целом это очень увлекательно и познавательно чтение не без огрехов. Автор насколько может объективно подходит к изучаемой личности (другое дело что получается далеко не всегда), у автора есть все кондиции большого историка – а что еще надо? Хорошей литературы по Петру на русском мало, а уж той, где авторы пытаются удержать хоть какой-то баланс – и того меньше. Будем читать польско-французское.

Польский историк, писатель и публицист в 19-20 веках написал серию романов, объединенных под названием "Происхождение современной России". Десять романов этой серии охватывают период от правления Ивана Грозного до царствования Александра I. Цикл меня заинтересовал и я думала, что постепенно познакомлюсь со всеми его книгами, так как люблю историю. Но теперь, по завершении первой, я даже и не знаю, стоит ли продолжать. Дело в том, что это даже нельзя назвать нон-фикшн, это сплетни, слухи, анекдоты того периода плюс домыслы автора. Ему бы писать романы а-ля Дюма, ввести в книгу ряд собственных персонажей и отправлять их в самый вихрь приключений на фоне исторических событий. Кстати, именно так поступила Нина Соротокина, поведав широкой публике о приключениях гардемаринов, а так как я их постоянно перечитывала и чуть ли не наизусть знала в детстве, то оказалось что все дворцовые интриги при дворе Елизаветы Петровны мне были уже известны. Я даже расстроилась, так как мало чего нового узнала именно об императрице и ее правлении. Крупицы нового мне попадались о каких-то посторонних людях, например, о французском после - маркизе де ла Шетарди, причем тоже больше похожие на грязные сплетни о его матери. А я ведь выбрала книгу о Елизавете Петровне, так как считала, что именно этот период знаю меньше остальных.

Не стоит забывать и то, что автор при написании всех романов жил во Франции и писал на французском языке для французов. Считаю, что именно с этим связано постоянное принижение всего русского. Только и читаешь: у Елизаветы не было, знаний и уменья, воспитания не получила, писала с ошибками, ленива, безобразно толстая, расплывшаяся с коротким толстым и приплюснутым носом.

приходилось бороться с непобедимой ленью Елизаветы. Физически похожая на отца, дочь Петра Великого умом ближе подходила к матери, некультурной лифляндской крестьянке. Читать ей было скучно, а писать чистое мучение.

Она не оставила мемуаров. Ее переписка? Она состоит из нескольких ничтожных записок, где неправильность правописания соперничает с бедностью мысли.

Елизавета не любила ни читать, ни учиться. Она заполняла время верховой ездой, охотой, греблей и уходом за своей несомненной, хотя и не очень тонкой красотой.

К тому же новое воспитание на европейский лад не требовало больших знаний. Будучи очень поверхностным, оно ограничивалось изучением языков. Елизавета хорошо говорила по-французски, недурно по-немецки и, запомнив еще несколько слов по-итальянски и на английском языке, входившем тогда в моду, слыла очень образованной.

она могла бы сойти за образованную женщину и не в одной России, сохраняя, однако, при этом и специфически русские черты.

она умерла, убежденная в том, что можно доехать до Англии, не переезжая моря.

Все сплетни, что нашел автор в дневниках и личных переписках, брызжущих ядом недоброжелателей, он включил в свой роман. Плюс добавил от себя. Бывает он пишет, что личная переписка между послами так и не была рассекречена, но позвольте мне рассказать вам, как все происходило. Или фраза: "Она загорелась ненавистью и гневом, и у нее помутилось в глазах от жажды крови" и ей подобные разве возможны в документальном произведении, а не в художественном? Так и хочется спросить таких ясновидцев, ты лично в ее голове сидел и знаешь, как там было дело?

Достается не только Елизавете, почему-то, по мнению автора, непрерывно завидующей более царственной и безупречной Марии-Терезии, а всей России, отстающей в умственном и нравственном развитии на сто лет от Западной Европы. Весь двор погряз и чахнет в византийской трясине, являя собой много роскоши, но мало вкуса, силится подражать западным образцам, но разумеется не дотягивает. Петербургские и загородные дворцы напоминают автору палатки Золотой Орды. Не забудет он упомянуть о варварском распутстве и шутовстве Петра Великого; и о прудах, в которых Иван Грозный топил свои жертвы. Подробно и со смаком о фаворитах Елизаветы, и даже о ее мужьях и детях, факт существования которых почти с достоверностью доказан. Как вообще можно писать: "почти с достоверностью доказан". Факт либо доказан, либо нет, и следовательно является сплетней. Но автора это нисколько не смущает, подобные формулировки у него встречаются по всему тексту. Всё это точно так и было, об этом все знают, только прямых свидетелей нет. И при всем этом автор заверяет читателя, что занят исключительно историческими изысканиями и даже приблизился к идеалу беспристрастия в своей работе.

Очень необычная книга. Не читала ранее произведения Валишевского и решив прочитать эту книгу, жалею, что не стала читать с самого начала цикл, а книга входит в цикл "Происхождение современной России"(хотя вроде это и связанные книги, но цикл есть цикл). Я в последнее время, да и раньше , много читала о том времени, что охватил Валишевский в этой книге- от смерти Петра 1 до переворота и вступления на трон его дочери Елизаветы, но автор подает материал и приводит сведения которые ранее мне были совершенно неизвестны, либо события подаются даже под другим углом зрения. И хотя он назвал эту книгу "Царство женщин", тут кроме императриц Екатерины 1, Анны Иоанновны , Анны Леопольдовны и Елизаветы есть конечно и время царствования Петра 2 и главное засилие фаворитов. Срана перешла к правлению женщин и фаворитизм как бы стал движущей силой придворной политики . Фаворитам уделено огромное значение и место в книге, начиная с Меньшикова . Валишевский, как сказано в биографии более 30 лет посвятил изучению России и работал в архивах не только Петербурга , но и Парижа, Лондона, Берлина и Вены. И это очень чувствуется. Подача материяла любопытная. Много рассказывается о политической ситуации в Европе и России, об отношениях России с западными странами Европы, как события отражались на них, как они реагировали на перевороты и смену власти, как сами принимали участие в них спонсируя подготовку либо принимая участие. И да, в ту эпоху на Руси многие высокие должности занимали иностранцы и не только тогда- автор приводит огромное количество имен, которые считаются русскими князьями ,графами , но все имеют и западные европейские и тюркские корни.

Судя по Бархатной книге, названной так из-за ее переплета и хранящейся в департаменте, большинство герольдий дворянских семей происходит от иностранных пришельцев, в разное время поступавших на службу к Киевским, Тверским, Рязанским, Московским и Новгородским князьям. Более того, по той же книге, кроме потомков Рюрика, ни одна семья не может похвалиться местным происхождением. Их родоначальники, безо всякого сомнения черкесы, литовцы, пруссаки, волынцы, галичане, немцы, татары, шведы Предки Салтыковых, Морозовых и Шереметьевых – пруссаки; Апраксиных и Урусовых – татары; Толстых – немцы; Головкиных – греки.

Практически вся элита , придворные иностранцы, если вдуматься . Жена Петра- иностранца, дети и их супруги тоже, а уж в других областях...

В армии, даже в духовенстве, многие известные личности были иностранного происхождения. Авраам Палицын, известный во время самозванцев келарь Сергиевской Лавры, был поляк. Из 43-х, назначенных с 1700 года фельдмаршалов, – за исключением царствующего рода, так же, как известно, не русского, – 13 были недавние русские подданные, 12 – иностранцы или балтийские немцы; 6 Рюриковичей, более или менее доказанного нормандского происхождения; 6 – потомков литовского Гедимина и 4 малоросса. Только двое Шуваловых были русского происхождения. Предки Суворова были шведы, Потемкина – поляки. Князь Голенищев-Кутузов, герой 1812 года, происходил от немцев, предков его отца и даже матери, урожденной Беклемишевой. Мать защитника Москвы от поляков, князя Пожарского, была из той же семьи. При Анне Иоанновне три гвардейских полка были под начальством трех немцев и одного англичанина: фельдмаршала Мюниха, князя Брауншвейгского, Густава Бюрена и генерала Кейта. Пробегая списки высших сановников, от Анны Иоанновны до наших дней, мы видим татар, как князь Черкасский, шотландцев, как Бестужев-Рюмин, настоящее имя которого было Бест, итальянцев, как Панин, у которого были родственники в Лукке, малороссов, как Безбородко и Кочубей; засим множество немцев: Остерман, Нессельроде, мать которого была португальской жидовкой, – только двух чисто русских: Головкина и Румянцева – и одного Рюриковича – Горчакова. Движение интеллектуальное имеет такой же источник. В семнадцатом веке оно исходило из Польши; Симеон Полоцкий, основатель школ в царствование Алексея Михайловича, был родом из Польши. Молдавия подарила России времен Петра Великого ее единственным поэтом Кантемиром. Ломоносов, явившийся в следующую за ним эпоху, был чисто русский, но Державин сам воспел в стихах свое татарское происхождение. Предки Сумарокова были из Швеции, Хераскова из Валахии, Болтина из Крыма. Фонвизин не мог скрыть своего немецкого имени, а Карамзин гордился своим происхождением от какого-то степного Кара Мурзы или Черного Мурзы. Предок Грибоедова был Грибовский, призванный из Польши, чтобы участвовать в предпринимаемом, во время Алексея Михайловича, своде законов. Жуковский, как известно, был сын рабыни турчанки и обрусевшего поляка, Бунишевского, сделавшегося в России Буниным. Лермонтов, неизвестно с каким основанием вздыхал по Learmouth-Tower в Шотландии, будто бы принадлежавшем его предкам; мать же его была татарка. Малоросс Гоголь признавал своим родоначальником поляка, дворянина Яновского, основавшегося в Украйне. К африканской крови Пушкина присоединялась и кровь немца, авантюриста тринадцатого века.[199] От семнадцатого до девятнадцатого века, по крайней мере, эти иностранцы действительно держали в руках то, что составляло величие и силу России. Они ли одни создали эту силу и это величие? Конечно, нет!

А с Петром на Русь стали приезжать иностранцы в качестве профессоров или учителей. Если вспомнить то время, многие математики, философы, астрономы были иностранцами.

И все это были иностранцы. Россия еще не могла доставлять академиков. Блюментроста сменили на президентском кресле Кейзерлинг, Корф, Бреверн. В числе состоявших при Академии, мы находим для юстиции Гольдбаха; для астрономии – Делиля, Вингейма и Гензиуса; для анатомии – Дювернуа; для ботаники – Аммона, для высшей математики – Эйлера, для истории – Гросса и Байера – «профессора антиквитетов» (древностей). Делиль, кроме того, занимался картографией. Байер начал писать историю Алексея Михайловича, не зная ни слова по-русски. Но это не помешало ему сделаться главой школы, доказывавшей происхождение варягов, и не иметь соперников до появления Миллера, тоже немца – вестфальца, 20 лет от роду назначенного адъюнктом исторического и географического классов при Академии. Первым научным трудом Миллера был большой «Сборник статей, относящихся к русской истории, куда он вставил и рукопись „Повести временных лет черноризца Феодосьева монастыря Печерского“

И конечно фаворитизм. Царство женщин, но огромную роль играют именно фавориты, которые строят политику, продвигают свои цели. Конечно в книге есть и знакомые сведения, но много материала мне ранее неизвестного, что касается даже внешности, действий и досуга этих императриц. Хотя многое известно и не раз описывалось в других книгах, источниках Автор приводит огромное количество ссылок на те или иные источники, людей, которые писали в мемуарах, либо документах . Конечно, книга написана в 19, начале 20 века и это чувствуется- язык у автор не то , чтобы старомоден , но все таки передает то время, тяжеловат. Читается книга не очень быстро , хотя и с огромным интересом , как читается историческая литература. Но тут есть над чем подумать и на чем остановиться. Я слушала книгу и теперь вот считаю, что хочу ее почитать глазами , вдумчиво, останавливаясь на моментах. Возможно и вернусь, так как есть желание начать читать весь цикл с самого начала. Книга будет полезна тем, кто интересуется историей России. Малоизвестные факты придают ей необычность и интерес. Читайте.