Пузырь Южных морей
Увы, я не читаю по-немецки. Каждый раз, когда читаешь удачную переводную вещь, задумываешься над тем - так же хорошо ли это произведение смотрится на языке оригинала? Вот Крахт, увлекший с первых же строк милым элегичным стилем, заставил думать об этом (и желать продолжения банкета - думаю, это будут "Мертвые").
Начало, конечно же, не блещет новизной - корабль входит в гавань, неся на себе будущего главного героя. Все вокруг утопает в экзотике, улито солнцем, морем и югом, но сама эта эстетика экзотики заставляет забыть конкретику и вспомнить такое же погруженное в необычность прибытие Чехова на Сахалин.
Но Крахт, доставляющий своего героя, не совпадающего с реальным Энгельхардтом, в германскую Новую Померанию, не Чехов. Он, пожалуй, безжалостен, не испытывая привязанности к своему нудисту-теософу. Так и поведет он его через людей и события, отклоняя нашу линию истории то в одну сторону, то в другую, забрасывая в повествование то реальных лиц, то героев комиксов.
Крахт - постмодернист, насколько об этом можно судить по одному тексту и жирному намеку на пастиш, однако так и кажется, что это всего лишь язык, которым до тебя пытаются донести то самое, о чем говорили великие романисты XIX века, ибо роман о людях и страстях вечен.
И вот мы в странноватом гриновском (пароходы и ускользающий край земли) мире коротко жившей германской колониальной империи. Пальмы, папуасы, немецкий язык. Все это промелькнуло по историческим меркам крайне быстро, сумев, однако, изменить жизнь изрядного числа людей. Чиновники болеют малярией, плантаторы угнетают местных и пытаются что-то поставлять в Европу в колониальные лавки, но все это выборочно, как будто не на самом деле. Усиливая сюрреалистический эффект, автор подает нам все глазами заметно поехавшего кокофага, открывшего для себя и надеющегося навязать всем божественный продукт - кокос.
Нашему богостроителю, измучившему свою душу, суждено будет пострадать от австралийцев в Великую войну. Крахт, запихнувший в книгу Гессе, Томаса Манна и Эйнштейна, не нашел в ней для пострадавшего от немцев почти в тех же краях Стивенсона, также большого специалиста по пограничным состояниям. Спишем это на пристрастие к немецкому миру.
Энгельхардт оказался склочен и мелочен, неуживчив и в целом плох. Тем занятнее, что в Европе его активно пропагандировали и ручеек несколько сдвинутых людей к нему тек. На Миклухо-Маклая он не тянул, местных раздражал, жрал всякую фигню (на кокосах не так уж и долго продержался). Что он автору? Еще один Курц? Но помешательство основателя Солнечного ордена пусть и глубокое, но где жуть Бельгийского Конго и где с удивлением взирающие на немцев папуасы? Так и хочется решить, что Энгельхардт сам по себе метафора мертворожденной германской империи, заранее обреченной на провал, что в Южных морях, что в Мемеле-Клайпеде, где нашего героя бьют жандармы.
Меня почему-то очень тронул момент, когда Лютцов и папуасы выгружали на берег пианино. Нет, это не было смешно, патетично или гротескно, но остро напомнило мне сцену из Джеральда Даррелла, когда Спиро силился вытащить на причал холодильник. При желании можно протянуть аналогию хоть до запутавшихся повозок в "Мертвых душах" и сделать еще раз мой любимый тривиальный вывод: везде люди - люди.
Крахт увлек меня и тем, что он владеет контекстом, погружает свою прозу в до и после, особенно после, рисуя пунктиром то, из чего и почему радикальное зло совсем скоро после кокофагов, праноедов и прочих чудиков так обильно взошло на немецкой земле. Мне показалось, что он правильно не любит нацистов.
Обожаю такую художественную прозу, цельную, концептуальную, с горчинкой.
89 понравилось
