Люцерн. Из записок князя Д. Нехлюдова

Рассказ «Люцерн» был написан во время первого заграничного путешествия Льва Николаевича в Западную Европу. Событие, произошедшее в одной из лучших гостиниц швейцарского города, свидетелем которого стал сам Толстой, на столько его возмутило, что «Люцерн» был написан практически за три дня.

Рассказ представляет собой дневниковые записи князя Нехлюдова (этот персонаж уже встречался в повестях «Отрочество» и «Юность»). В один из дней перед гостиницей, в которой проживают люди представительные и с высоким доходом, прекрасно пел и играл на гитаре нищий странствующий музыкант. Несколько раз мужчина обращался к окружающим с просьбой подать ему хоть что-то. Но ни один человек не дал ему ни монетки, ни доброго слова, все лишь насмехались над ним. Пораженный бесчувствием толпы, рассказчик обращается ко всем с пламенной речью и вступает в близкое знакомство с музыкантом.

Рассказ был прекрасен ровно до того момента, как под самый конец понесся неизвестно откуда взявшийся пафос и морализаторство. Все приятные чувства от доброты и чуткого сердца рассказчика как ветром сдуло. Кажется, будто финальные размышления прикрепили из какого-то отдельного очерка, так несуразно они там смотрятся.

"Несчастное, жалкое создание человек с своей потребностью положительных решений, брошенный в этот вечно движущийся, бесконечный океан добра и зла, фактов, соображений и противоречий! Веками бьются и трудятся люди, чтобы отодвинуть к одной стороне благо, к другой неблаго. Проходят века, и где бы, что бы ни прикинул беспристрастный ум на весы доброго и злого, весы не колеблются, и на каждой стороне столько же блага, сколько и неблага".

Реальность.

Поражает актуальность социального подтекста по сей день.

Я только то и знаю, что я ничего не знаю. Сократ

Этот рассказ сюжетно напомнил мне проходимый в школе "После бала". Незначительный на первый взгляд эпизод, повлиявший на главного героя и вызвавший в нем бурю негодования. При этом примечательно, что современники Льва Толстого, в частности критики, довольно скептично отнеслись к "Люцерну" и воспринимали его как несколько наивное произведение. Возможно это и было бы так, но Толстой оказался на голову выше всех. В конце рассказа он сам признается в излишней вспыльчивости своего героя, в преувеличении им ситуации. Но прежде, практически на последней странице открывает целый океан, бездну, которая мгновенно и полностью поглощает тебя. Это было сильно и ради этого безусловно стоило прочитать весь рассказ. В контексте это воспринимается еще острее. Не смотря на объем не могу удержаться, чтобы не процитировать здесь этот отрывок:

Несчастное, жалкое создание человек с своей потребностью положительных решений, брошенный в этот бесконечно движущийся, бесконечный океан добра и зла, фактов, соображений и противоречий! Веками бьются и трудятся люди, чтобы отодвинуть к одной стороне благо, к другой неблаго. Проходят века, и где бы, что бы ни прикинул беспристрастный ум на весы доброго и злого, весы не колеблются, и на каждой стороне столько же блага, сколько и неблага. Ежели бы только человек научился не судить и не мыслить резко и положительно и не давать ответы на вопросы, данные ему только для того, чтобы они вечно оставались вопросами! Ежели бы только он понял, что всякая мысль и ложна и справедлива! Ложна односторонностью, по невозможности человека обнять всей истины, и справедлива по выражению одной стороны человеческих стремлений. Сделали себе подразделения в этом вечно движущемся, бесконечном, бесконечно-перемешанном хаосе добра и зла, провели воображаемые черты по этому морю и ждут, что море так и разделится. Точно нет мильонов других подразделений совсем с другой точки зрения, в другой плоскости. Правда, вырабатываются эти новые подразделения веками, но и веков прошли и пройдут мильоны. Цивилизация - благо; варварство - зло; свобода - благо; неволя - зло. Вот это-то воображаемое знание уничтожает инстинктивные, блаженнейшие первобытные потребности добра в человеческой натуре. И кто определит мне, что свобода, что деспотизм, что цивилизация, что варварство? И где границы одного и другого? У кого в душе так непоколебимо это мерило добра и зла, чтобы он мог мерить им бегущие запутанные факты? У кого так велик ум, чтоб хотя в неподвижном прошедшем обнять все факты и свесить их? И кто видел такое состояние, в котором бы не было добра и зла вместе? И почему я знаю, что вижу больше одного, чем другого, не оттого, что стою не на настоящем месте? И кто в состоянии так совершенно оторваться умом хоть на мгновение от жизни, чтобы независимо сверху взглянуть на нее? Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно; тот самый дух, который в дереве велит ему расти к солнцу, в цветке велит ему бросить семя к осени и в нас велит нам бессознательно жаться друг к другу.