На самом ли деле Владимира Владимировича волновала «проблема» Нобеля? Волновала с такой же страстностью, как спортсмена золотая олимпийская медаль, а физика-экспериментатора открытие бозона Хигса? Нет, я о страсти, о страсти самого высокого накала, высочайшего уровня. Я – о той страсти, когда невозможно не писать (о художниках слова), не мыслить (об интеллектуалах), не упражняться в физических упражнениях (спортсменах). Белая кость – да ещё какой белизны! – базовое условие перфекционизма. Но аристократизм по рождению – такое же «необходимое условие» перфектионизма. Явно предполагающего завершенность как результат, как достижение идеала. Как же иначе? Считать себя лучшим стилистом, литератором, интеллектуалом, рвущим шаблоны, - при всем при этом не думать о вершине общественного признания – Нобелевской премии по литературе – не верю, не верю. Потому что – аристократ («…не выношу вульгарности «интереса к человеку», не выношу шуршания юбок и хихиканья в коридорах времени…»). Вот как-то так. Автор замечательно написала, что в «Набокове воплотился русский человек в его идеальном виде: талантливый и умный, целеустремленный и проницательный, всецело погруженный в свой духовный мир и хорошо ориентирующийся в повседневной жизни, не боящийся никакого труда – черта русских аристократов…». Ёлы-палы, ну как пропустить такой кусок из набоковских воспоминаний, в котором – всё будущее Большого Писателя? Читаем об отношении Набокова-младшего к отцу: «…бездонной зияла моя нежная любовь к отцу, гармония наших отношений, теннис, велосипедные прогулки, бабочки, шахматные задачи, Пушкин, Шекспир, Флобер и тот повседневный обмен скрытыми от других семейными шутками, которые составляют тайный шифр счастливых семей». И здесь есть одна обманка-ловушка: соблазн обобщения. Что все аристократические семьи, оказавшиеся известно где после известных событий 1917 года, были такими же. Что вся белая эмиграция была такой. Не были (о семьях), не была (об эмиграции). Результат, судим по плодам их. Белая кость оказалась бесплодной в разрешении проблем, разрывающих Отчизну. Они и оказались там, где и оказались. Но Набоков….Набоков… Посмотрите на фото, благо их много в книжке, посмотрите на эти лица… «Верю!» - я повторил бы за Станиславским. Да, это – цвет нации, вне всякого сомнения. Но и у цвета есть стадия бутона – невзрачный, непонятный по перспективам, абсолютная вещь в себе. У Набокова это несомненное высокомерие. Сколько пусть скрытого, но презрения к происходящему в строках о начальных днях революции, наблюдая её, Революции сцены, пишет: «…впервые увидел убитого человека: его несли, и свешивалась нога, и с этой ноги норовил кто-то из живых стащить сапог, а его грубо отгоняли». И ещё эти бабочки, эти бабочки… Понятно, дело не в них – в собирании и старике Фрейде… Что он там говорил о коллекционировании вообще? Кажется, какое-то застревание в каком-то там развитии, так? А что там с английским? Понятно, что дело не в самом английском – английский как английский – дело в перфекционизме. Знаете, это как стрельба «по-македонски», с двух рук, равноценных в меткости стрельбы. Писать на иностранном (иностранном? С детства – английский и иностранный?) как на родном? Сколько их, этих Титанов билингвизма? И здесь не прокатывает «отмазка», что Шекспиру и одного за глаза хватало, не прокатывает. И ещё одна веха: смерть отца. Каждый член семьи начинает собственную траекторию судьбы. В пометке на полях в этом месте мне почему-то пришла мысль Ницше: всё, что нас не ломает, делает сильнее. Ну а потом… а что потом? Всё миллион раз исписано и перечислено: и Берлин, и Америка, и «Лолита», и Швейцария, романы, терзания кто же матери-литературе ближе Бунин иди он, - одним словом, всё известно. И, конечно, Нобель. Так и неполученный. И в этом Набокова «роднит» судьба с Пелевиным. Который тоже никогда не получит тысячу раз заслуженную премию.
9 понравилось
