Возлюбленная псу. Полное собрание сочинений

Моя исповедь

Когда было всего мне лишь семнадцать лет,

Я жизнью сердца жил, просил, любил, страдал

И до того дошел, что опостыл мне свет,

Стреляться захотел, патронов не достал.

Нигде мне не везло, в гимназии, в любви,

В семье, в делах, везде преграды лишь одни,

И спрятал от людей я мысли все свои,

На жизнь смотрел, как хладный зритель в стороне.

И демоном я стал холодным, без души,

Разочарованием своим я щеголял;

Жар сердца не угас, однако, и в тиши

Жить снова, и страдать безумно я желал.

И бросился опять я в жизнь вниз головой,

Любил и проклинал, потом опять любил,

Опять хотел кончать раз навсегда с собой

И кончил тем, что лишь сказал себе: я жил

Довольно, все узнал, пора мне отдыхать,

Проснулся я от глупого ночного сна,

Мне больше незачем теперь любить, страдать,

Все кончено, и в сердце скука лишь одна.

И жизнь свою тогда я так определил:

То шутка глупая, все сгинет без следа,

И мне ничуть не жаль, что грустно я прожил

На свете, впрочем, все – одна лишь ерунда!

Стремленье к красоте, науки ход живой

И сердца жизнь, мечты, и грезы лет младых

Заманчивы они для жизни молодой —

А у меня к ним интерес давно уж стих.

Одну я знаю страсть, сильнейший мой укор

Я посылаю ей, то глупая любовь!

Черт! для какой-нибудь, о позор!

Не есть, не спать, себе всю портить кровь!

Любви томления, ночей бессонных ряд,

Кокетство, стон: «она к моим мольбам глуха»,

Пожатия руки – меня уж не прельстят,

Мне опротивела вся эта чепуха.

А если кто-нибудь письмо любимой шлет

Да шепчет страстно: «Ах! люблю ее одну»,

Вздыхая по ночам, я говорю: «Идиот!

Вот, кажется, собака воет на луну».

Пускай хоть целый мир начнет в тиши вздыхать

И глупо повторять бессвязные слова, —

Мне главное лишь можно было б есть мне, спать,

А остальное для меня – все трын-трава.

А коль она бы руку стиснула мою

Иль глазки строила, сказал бы без стыда:

«Я не такой дурак, я вас не полюблю!».

На свете, впрочем, все одна лишь ерунда!

Стихотворение в прозе

Вечно качаться на беленькой лодочке у железнодорожного моста и глядеть без конца в вышину голубую, такую близкую и прозрачную, где проходят ночные поезда с их шумом и огнями. И когда луна начнет втихомолку пробираться сквозь печальные своды железных арок, грезить о том, что, быть может, на прибрежном песочке протянется нежный след ножек той, которую любил когда-то. И дрожать в ожидании, стыдливом и тихом, томиться безотчетной тоской и знать, знать без конца о ее близости, вечной, неизменной. Так в жутком и тихом умирании осеннего дня, где тоска и прозрачность без конца, мне чудится она, как несвершившееся чудо земли. А когда беспричинно дрогнут железные своды, думать с какой-то затаенной и злобной радостью; так иногда ходят на якоре судна по ночам, так иногда в зеркалах плывут изменчивые образы сна. Но знаю, что, когда сяду, как всегда, при раскрытом окне, огня не зажгу, чтоб на дрожащее пламя не летели тысячи мотыльков, маленьких, таинственных душ, умирающих в сладострастной агонии вечного сожжения. И когда под сводами темноты зарождаются тайны, ночь не выдаст их никогда, и долго я буду плыть по волшебной реке туда, где под луной сияет храм бесконечности, и долго опасности будут увеличивать мое темное наслаждение. Я один, но из чащи дремучего леса мне чудятся голоса, как отклики другого мира, но на ярких поворотах безумье уходящих теней не остановит меня, ведь нет русалок, этих красивых признаков невозможного, девочек реки и сна, диких и беспощадных в своей страсти. Есть целые страны моей души, где над бескрайними полями в сиянии нездешних звезд реют белые, спокойные птицы. Я их никому не открою, ревниво берегу свою тайну, заманчивую и недоступную другим. Неужели не будет конца ожиданию, неужели за мои тихие слезы и страсть без ответа не узнаю счастья после упоения бесконечных мгновений встречи? И если мой удел – никогда не встретить ту, чьи прихоти когда-то сводили меня с ума, то станет ли у меня силы вечно ожидать и качаться на беленькой лодочке у странно-звенящего моста, где в вышине голубой только хохот печальной совы, мертвые поезда и бескрайняя жуть.