Иностранная литература №2 2010

Рейтинг LiveLib

4,3

7 оценок

• 5
  43%
• 4
  57%
• 3
  0%
• 2
  0%
• 1
  0%

Ваша оценка

Отметить эмоции

Прочитали 7Хотят прочитать 5

Рецензии

• 

  sibkron16 декабря 2014 г.

  "Пропащий" - роман Бернхарда, продолжающий ряд модернистских произведений о художнике.

  В центре произведения три персонажа: "философ" - ГГ, "пропащий" - Вертхаймер, гениальный канадский пианист - Гленн Гульд (реально существовавшее лицо). Тематика в произведении все та же, типичная для Бернхарда, - гениальность, талантливость, самоидентификация, коммуникация, тема Другого, экзистенциальные поиски, самореализация.

  По сути роман представляет поток сознания главного героя. Символически все три персонажа (пианиста) - альтернативные варианты одного "Я" художника. Гленн Гульд - реализовывает себя через музыку (особенно выделенены интерпретации "Гольдберг-вариаций" Баха), Вертхаймер - страдает от того, что не может быть таким же гением и проецирует свои комплексы на сестру, через насилие и диктат над которой пытается сублимировать свою творческую энергию, третий (ГГ) - классический вариант Рокантена Сартра, когда пишется роман, в данном случае о художнике (о Гленне Гульде), и через это происходит самореализация.

  Роман интересный и сильный, поэтому рекомендую.

  Читать далее

  22

  1,4K
• 

  Unikko15 февраля 2023 г.

  "Пропащий" - роман о неудачнике, написанный в то время, когда европейцы еще не достигли современного уровня толерантности и различали понятия "талант" и "посредственность". Хотя Вертхаймер посредственностью не был, он был просто вторым, а в искусстве, как и в спорте и науке, вторым быть нельзя. Вертхаймер хотел стать пианистом-виртуозом, и он им был, очень хорошим, но Гленн Гульд - его однокурсник по классу Горовица - был лучше. Один раз Вертхаймер услышал и увидел исполнение Гульдом "Гольдберг-вариаций" и...

  
  Мы десять лет учимся играть на инструменте, который выбрали для себя, а потом услышим, после всех этих изнурительных, довольно-таки удручающих десяти лет, несколько тактов в исполнении гения, и с нами покончено...

  По сути, Вертхаймер идеально выполнил завет древних - познал самого себя и понял, что хочет быть другим. Но не будет. Познал, но не смог принять. Дальнейшая жизнь Вертхаймера интереса не представляла, поэтому роман начинается с его смерти. Но даже смерть Пропащего была скучной, как очень быстро поймет читатель из того, что думает о ней "рассказчик" (точнее было бы сказать "думальщик"), то же бывший студент Горовица и друг Вертхаймера и Гульда. Он расскажет, с чего всё начиналось, как сложилась жизнь трех молодых пианистов и даже попытается объяснить почему. Но загадка останется.
  Главное, самое интересное в романе - почему рассказчик "пишет" некролог Вертхаймеру, а не Гленну Гульду.

  Читать далее

  18

  756
• 

  GrimlyGray6 января 2018 г.

  Die Welt ist schlecht, doch dreht sie sich

  Из всех писателей, которые когда-то топтали землю, самыми великими я бы назвал двух: оба ирландцы, знали друг друга и были в хороших отношениях. При этом их творческие стратегии значительно отличались друг от друга. Более того, они были как тень и свет, как сосуды песочных часов, один из которых неизбывно наполняется, а другой постоянно иссякает. Речь, конечно, идет о Джеймсе Джойсе и Сэмюэле Беккете. Умом я склоняюсь к Джойсу, а душой к Беккету. Беккет постепенно все больше и больше отрезал от большого пирога языка и литературы. Он методично отсекал всё ненужное, излишнее, пока не достигал самой основы и сути. У него упразднялись личность, упразднялось даже тело. Финальная стадия эволюции или скорее деградации героев Беккета – голос. В конце от человека остается только голос и больше ничего. Крик, сменяющий речитатив, пение или рыдание, ничем не сдерживаемый поток слов – вот что остается от человека, если отнять у него всё.

  Что-то подобное чуть позднее говорил и Жак Лакан, когда утверждал, что существование человека конституирует лишь его говорение. Лакан говорил, что «говорящий – это плеоназм», потому что если голоса нет, нет говорения – то нет и человека. С одним значимым условием, у монолога, потока речи всегда должен быть слушатель, пусть даже воображаемый, условный. Тот, о ком говорил Сартр, критикуя приём потока сознания, когда указывал что для того, чтобы зафиксировать это течение нужен Другой, нужен кто-то, кто может спокойно и последовательно наблюдать и фиксировать то, что нам представляется спонтанным потоком ассоциаций и мыслей. Беккет и здесь оказался уместен, потому что в его пьесах, например «Не-Я» на сцене все же две фигуры: говорящий и слушающий, как и в «Экспромт Огайо».

  Потому приём «потока сознания» так популярен и обладает такой гибкостью и красотой – потому что он по сути своей беспределен и его можно обогатить любыми красками, достаточно удачно подобрать героя и ситуацию. К тому же, именно поток сознания помогает безболезненно и без излишней наигранности подвести литературу к границе другого искусства – музыке. Тот же Джойс во многом был одержим идеей синтеза музыки и литературы и свои «Поминки по Финнегану» превратил в музыкальное произведение. Не зря при переводе отрывка об Анне Ливии Плюрабель он, по большей части, следил не за точностью перевода, а за музыкальностью фразы. К тому же, музыка позволяет писателю придать своей книге определенную форму, которая, конечно же, будет отличаться от того, что мы привыкли считать художественным произведением.

  Томас Бернхард при написании своего «Пропащего» - длинного пространного монолога неудавшегося пианиста, взял за основу «Гольдберг-вариации» Баха. Эти вариации упоминаются на протяжении всей книги и, по сути, находятся в центре сюжета, потому что именно услышав, как их исполняет герой по имени Гленн Гульд, рассказчик понимает, что ему никогда не быть виртуозным пианистом. Вся книга – долгий внутренний монолог некоего рассказчика, который называет себя «Философом» о двух его знакомых, с которыми он учился в Моцартеуме. Гульд – великий пианист-виртуоз, который затмил собой рассказчика и его второго друга – Вертхаймера. В результате, Вертхаймер, которому Гульд дал прозвище «Пропащий» покончил с собой. Три исходных пункта, три основания книги, «арии» даются в самом начале, а затем, как и в «Гольдберг-вариациях» следуют вариации на заданные темы. Весь дальнейший монолог героя крутится вокруг этих трёх тем: Самоубийство Вертхаймера было продуманным, а не спонтанным; Гульд тоже умер, но умер в расцвете сил; В отличие от Вертхаймера Гульд умер естественной смертью.

  Таким образом, из трех героев «Пропащего» жив только рассказчик. Самоубийца, умерший своей смертью и еще живой, голос которого и возвещает весть о жизни всех трех и об их смерти. И это говорение становится для рассказчика единственной возможностью существовать. В жизни его удерживает говорение и возможность продолжить его. В «Пропащем», по сути, не происходит ровным счетом ничего. Все события уже произошли и теперь остается только бесконечный поток рефлексии, говорения, осмысления и анализа. События никак не движут сюжетом, единственное, что происходит в «Пропащем» - это заселение героя в гостиницу, в которую он пришел после похорон Вертхаймера.

  По большому счету, и этот единственный оставшийся в живых герой, сам рассказчик, является самоубийцей. Вообще, почти все герои Бернхарда могут носить звание последовательного самоубийцы. Просто этот рассказчик еще не выполнил того единственного действия, которое позволит ему считать таковым. Множество страниц посвященных музыке и искусству говорят нам лишь об одном – о жесткости искусства, о его убивающей, нечеловеческой сущности, которая способна проглотить и выплюнуть любого, кто окажется недостаточно силен. «Пропащий» во многом о том, как искусство способно убивать и оно делает это, просто потому что может.

  Для любого творческого человека наверное нет ничего хуже, чем знакомство с гением. Беккету, например, бояться было нечего, он оказался равновелик Джойсу. А вот что делать писателям знакомым с Джойсом, но далеко не таким гениальным. Как сказала Нора Барнакл уже после смерти мужа «Когда ты замужем за величайшим писателем мира, об остальных как-то забываешь». А ведь дело то в том, что об остальных забывают не только жены гениев, но и все остальные. Потому именно искусство и гений Гульда погубил Вертхаймера. Ему достаточно было услышать несколько звуков из исполнения Гульдом «Гольдберг-вариаций» как он понял, что никогда не сравнится с ним. И рассказчик и Вертхаймер могли бы считаться отличными пианистами и не просто отличными, а виртуозными, но только не зная о существовании Гленна Гульда. Именно гениальность Гульда погубила и Вертхаймера и рассказчика, ведь все мы понимаем, что он тоже обречен. Гениальность Гульда погубила и его самого, но это был великий подарок искусства своему верному слуге – Гульд умер в своем доме, где замкнулся от мира, умер в расцвете собственной славы и величия, до того как старческие болезни и артрит сделают его просто-напросто тенью и призраком былой славы.

  Искусство предельно жестоко и допускает к себе только самых лучших, оно не знает полумер и полутонов, ты либо лучший, либо ты – никто. И проблема здесь в том, что ведь все три героя – просто исполнители, пианисты. О подлинном величии Баха, который и стал автором «Гольдберг-вариаций» не может быть и речи. Сам Гульд не более чем подражатель, умелый мастер пения с чужого голоса, марионетка, которая должна хорошо исполнять придуманное другим человеком. А Вертхаймер и рассказчик, не способны взять даже эту вершину. Поэтому сознание рассказчика, его говорение наполнено образами, которые предвещают его самоубийство. Это не только навязчивый мотив самоубийства Вертхаймера, которому говорящий придумывает то оправдания, то осуждение, но и тот факт, что этот мир говорящему крайне неприятен. Нет ни одного положительного впечатления, весь мир наполнен усталостью, апатией, грязью и отторжением. Мир распадется на куски и только говорение, рассказ пока еще удерживают его вместе. И самого рассказчика в жизни удерживает лишь этот внутренний поток мыслей, судорожный и в чем-то истеричный анализ самоубийства друга. И голос рассказчика, этот голос исполнен восхищением перед Гульдом и страхом, из-за того, что он понимает, что разделит судьбу Вертхаймера. Потому рассказчик так тщательно разъясняет сам себе самоубийство Вертхаймера, поскольку видит в нем самого себя, потому и он тоже «Пропащий», а не только его друг.

  После того как Вертхаймер и рассказчик поняли что они отвергнуты искусством и теперь обречены лишь на медленное угасание, каждый из них попытался скрыться в чем-то ином. Рассказчик стал постигать философию, а Вертхаймер гуманитарные науки. Оба они испытывали необходимость в говорении, написании текстов. И по большому счету, они ничего не оставили из написанного. Рассказчик последовательно удалял свои заметки и наработки, а Вертхаймер собственноручно сжег все написанное им незадолго до самоубийства. Именно лик смерти, её осознание заставляет, наконец, замолчать человека, оборвать этот поток словесной мути, исполненной жалости к себе, самооправданием и паническим страхом. На самом деле искусство не только отвергает человека, но и как особо жесткая любовница, которую безумно любит мужчина, но которая совершенно не любит его и лишает его вообще любой потенции. Однажды будучи отвергнутым, ни один из двух героев не оказывается более способен ни к чему. Ведь их отвергло то единственное, что может сопротивляться смерти – искусство. И им ничего не остается, как планировать своё самоубийство, потому что теперь уже никакое сопротивление не возможно.

  Читать далее

  16

  1,7K

Цитаты

• 

  yaoma2 сентября 2013 г.

  Великих мыслителей мы заперли в книжных шкафах, из которых они, навеки приговоренные к смехотворности, уставились на нас, говорил он, думал я. День и ночь я слышу жалобные стоны великих умов, этих смехотворных ученых мужей, которых мы заперли в книжных шкафах, за стеклом, как засушенные головы, говорил он, думал я. Все эти люди подняли руку на природу, говорил он, они совершили особо тяжкое преступление перед духом, за это они наказаны и до скончания веков посажены в книжные шкафы. А в наших книжных шкафах они задохнутся, это правда. Наши библиотеки — это, так сказать, исправительные учреждения, куда мы посадили всех наших великих умов: Канта, что естественно, в одиночную камеру, и Ницше тоже, и Шопенгауэра, и Паскаля, и Вольтера, и Монтеня, всех великих в одиночные камеры, а остальных — в общие камеры, но всех — навсегда, дорогой мой, на веки вечные, это правда. И как только кто-нибудь из этих особо опасных преступников решит сбежать, с ним сразу же кончают и поднимают его на смех, это правда. Человечество знает, как защитить себя от всех этих так называемых великих умов, говорил он, думал я. Дух, где бы он ни появлялся, изводят и сажают в тюрьму — и, естественно, на нем сразу же ставят клеймо бездуховности, говорил он, думал я, рассматривая потолок в холле.

  Читать далее

  10

  745
• 

  sibkron14 декабря 2014 г.

  Строго говоря, от великих философских проектов нам остается лишь жалкое афористическое послевкусие, сказал он, — все равно о какой философии, все равно о каком философе идет речь, все крошится, когда мы берем их приступом с помощью наших способностей, то есть всеми нашими инструментами духа, говорил он, думал я.

  9

  707
• 

  robot5 августа 2016 г.

  Но простые люди не понимают сложных людей и заставляют их замыкаться в себе; они еще более бесцеремонные, чем все остальные, думал я. Самое большое заблуждение — думать, будто так называемые простые люди могут кого-нибудь спасти. К ним идешь в состоянии крайней душевной подавленности и прямо-таки молишь их о спасении, а они только еще больше повергают тебя в отчаяние.

  5

  211

Подборки с этой книгой

• 

  Журнал Иностранная литература

  • MUMBRILLO
  • 371 книга
• • 
  • 
  • 

  хочу в бумаге

  • bookhope
  • 4 книги