Девятый вал

"... Камуччини и Тернер вернулись на выставку к закрытию... Тернер недолго постоял перед картинами Айвазовского "Буря" и "Хаос". Все его внимание поглотило полотно "Неаполитанская ночь" . Он забыл о Камуччини, рассказывавшем ему об Айвазовском, забыл о том, где он сейчас находится.
Тернер хорошо знал Италию, каждый ее уголок. На картине Айвазовского был изображен Неаполитанский залив в лунную ночь. Старый художник не раз бывал там и видел это тихое ночное море и небо и такую же светящуюся лунную дорожку, серебрившую таинственную ночную гладь залива, как на картине Айвазовского.
Тернеру показалось, что время повернуло вспять. Он вспомнил, как много лет назад в первый раз приехал в Неаполь вечером, и луна так же заливала своим светом море и Везувий.
Ему стало радостно и страшно за Айвазовского: тот увидел это чудное место его глазами. Тернер искал, в чем бы уличить художника: может, он забыл про легкую зыбь на воде, которая тогда показалась ему в лунном сиянии полем искорок... Нет, художник все приметил и гениально запечатлел увиденное на своей картине.
Показывая на картину Айвазовского, он сказал:

• Ни один человек не написал еще так поверхность спокойной воды. Я принял картину великого художника за саму действительность, - И, немного подумав, добавил: - Я был бы счастлив встретиться с этим гениальным юношей..."

"... Айвазовский остался один на пустынном морском берегу. Отложив палитру, он задумчиво следил, как меняется цвет воды, движение и шум волн.
Их движение и говор были связаны с цветом моря.
Голубизна морских просторов рождала несмолкаемую тихую гармонию звуков, движение волн скорее угадывалось, чем было видимо, и душу переполняло радостное, праздничное настроение.
Когда вода начинала отливать зеленью, ее движение усиливалось, появлялись высокие, увенчанные белыми гребнями волны, они катились на берег стремительно, и голос прибоя становился глухим и тревожным.
Темная синева моря была зловеща, между волнами появлялись черные провалы и во властном голосе стихии слышались глухие угрозы...
А когда на закате вода стала отливать темно-сиреневым, почти лиловым цветом, прибой сразу как бы устал и умолк. И только в мягком шорохе волн по гальке слышалось сожаление об утраченной силе.
Сумерки были короткие. Сразу опустилась ночь, темная, южная. Море как бы остановилось в своем движении. Краски исчезли. Жизнь как бы внезапно оборвалась. Так происходило в природе и в душе художника.
Айвазовский сидел с закрытыми глазами. Он забылся.
Но вот снова возникли краски, взошла луна и расцветила серебром темную морскую гладь. Пробежал ветерок. Лунная дорожка заискрилась тысячами серебряных блесток.
Сознание снова вернулось к художнику. Его глаза широко раскрылись и упоенно вбирали в себя новую красоту моря.
И хотя художник много раз видел это в родной Феодосии, теперь он впервые воспринял всю эту красоту созревшей душой мастера.
Наступил рассвет с его алым и пурпурным цветением.
...В воображении и душе Айвазовского рядом с Феодосией и Черным морем прочно, на всю жизнь занял место Неаполитанский залив..."