Философия мифологии. Том 2

4) не являются его порождениями, поскольку оно есть человеческое сознание; но, напротив, поскольку принцип человеческого сознания вышел из того отношения, в котором единственно он был основанием человеческого сознания, а именно, из отношения покоя, чистой сущностности или потенциальности, — они суть порождения вышедшего из своего основания человеческого сознания, которое лишь в результате этого процесса вновь приводится к тому отношению, когда оно действительно есть человеческое сознание. Поэтому мифологические представления могут или должны рассматриваться как порождения относительно дочеловеческого сознания — т. е., хотя и как порождения человеческого сознания (следовательно, также субстанциального сознания), однако — поскольку это последнее вновь приведено в его дочеловеческое отношение. В обозначенном нами смысле мифологические представления можно сравнить с земными формами и образованиями дочеловеческой эпохи, как это сделал Александр фон Гумбольдт — не осмелюсь, правда, сказать, в каком именно смысле (ибо он вряд ли имел в виду чудовищную колоссальность того и другого). Не могу обойтись здесь и без замечания о том, что совершенно неверно полагать, будто мифология персонифицирует предметы действительной природы. Идеи мифологии выходят за рамки природы и равным образом за рамки сегодняшнего ее состояния. Человеческое сознание в порождающем мифологию процессе вновь возвращено в эпоху той борьбы, которая нашла свое завершение как раз с наступлением человеческого сознания — в сотворении человека. Мифологические представления возникают как раз в результате того, что уже преодоленное в природе прошедшее вновь возникает в сознании, этот уже покоренный в природе принцип еще раз овладевает теперь уже самим сознанием. Никак не пребывая в ходе порождения мифологических представлений внутри природы, человек, напротив, находится вне ее, будучи как бы отвержен от природы и находясь под ярмом власти, которую по отношению к настоящей (к стоянию, к покою пришедшей) природе или в сравнении с ней следует назвать сверхприродной или надприродной. Из этого генезиса мифологических представлений можно теперь, наконец, понять то,
5) что никак невозможно было объяснить при ином способе происхождения, а именно, каким образом данные представления могли видеться погруженному в них человечеству как объективно-истинные или действительные. Сперва негативно, поскольку человечество не могло осознавать эти представления как от него самого происходящие, свободно им самим порожденные, ибо они были порождены чем-то ставшим по отношению к человеку объективным — перешедшим пределы того отношения, в котором оно есть основание человеческого сознания, принципа, который лишь под конец в своей восстановленной субъективности вновь полагает человеческое сознание.

Так египетское представление дает еще сокровенному и пребывающему в одиночестве (т. е. еще не предстающему во множестве потенций) Аммону Исиду, которая помогает ему в движении, точно так же, как еврейскому творцу мира помогает Пфрп. Первоначально одинокого и замкнутого египетского бога Исида побуждает к выходу из себя самого, т.е. к творению. Таким образом, то же самое, что египтяне рассказывают об Исиде в этом месте Плутарха, рассказывают, и причем совершенно теми же самыми словами, греки о Дедале, с которого они начинают свою историю искусства. Они говорят, что именно он первым дал своим статуям шагающие ноги (διαβεβηκότα τα σκέλη13) и открытые глаза. Указанная параллель с египетским повествованием, поэтому, является очевидным доказательством того, что предание о Дедале относится к сфере иной, нежели сфере только истории искусства. Древнейшие боги, звездные боги, были подвижными, однако их движение не было поступательным, прогрессирующим, а следовательно, оно было = неподвижности. Дедал уже одним своим именем, характеризующим собой природу, производящую разнообразную, пеструю и многоликую жизнь, а также тем, что является строителем приписываемых ему подземных гротов и лабиринтов, с очевидностью принадлежит эпохе перехода, а именно — перехода от строгого единства забизма к многообразию позднейшего политеизма. В сказании о Дедале заключено, таким образом, по существу лишь воспоминание о первом переходе от неподвижных, не способных на поступательное движение, — к подвижным, способным на такое движение, богам. Оно, однако, не было непосредственно переходом искусства, но переходом прежде всего религиозного, мифологического сознания. Страх перед изображением свободно движущихся богов исчез, по словам греков, лишь после Дедала, который, принадлежа одновременно Египту и Греции (ибо легенда, которая в эту эпоху еще не мыслит человечество как разделенное, переносит его также и туда), лишь знаменует собой общий переход в мышлении.

Выражение «философия мифологии» заведомо помещает мифологию в класс предметов, которые не всего лишь случайны, не являются чем-то лишь рукотворным, фактическим (factitii quid1), но существуют с некоторого рода необходимостью. Ибо, напр., если я говорю «философия природы», то тем самым я предполагаю известную необходимость существования природы. Точно так же — если я говорю «философия истории», «философия государства», «философия искусства». Несмотря на то что кажется, будто государство есть нечто «сделанное» человеком, а искусство — нечто несомненно людьми произведенное, я, тем не менее, предполагаю, что для существования государства и равно искусства необходима независимая от человеческого произволения реальность, что в том и другом принимают участие силы, отличные от человеческой воли, или что эти последние, по меньшей мере, в том и другом подчинены высшему закону и возвышающемуся над ними самими принципу. Дабы избрать наиболее общее выражение, скажем: в каждом предмете, с которым указанным образом связывается понятие философии, мы должны предполагать некоторую «истину»; он не должен представлять собой нечто только сделанное, субъективное, он должен быть чем-то объективным, как, напр., природа есть нечто объективное. Если, таким образом, мы говорим о философии мифологии, то также и самой мифологии мы должны приписывать объективную истину. Однако сделать именно это мы и не ощущаем себя способными, ибо в мифологии мы усматриваем как раз полную противоположность истине. Сперва она предстает для нас, пользуясь общепринятым выражением, как сказочный мир, который мы можем мыслить себе либо как чистый вымысел, либо, по меньшей мере, как лишь искаженную истину. Однако философии было бы просто нечего делать с таким произведением.