
Это моё
Евгений Ухналёв
4
(47)
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Много ли известно об авторе современнойгосударственной российской символики, бывшем главном архитекторе Эрмитажа? Теперь о нём есть целая книга, автобиография. И она по-своему уникальна. В отличие от тех, кто тоже писал про ГУЛаг и блокаду Ленинграда, здесь нет надрыва и страдательного залога.
С каким-то практически буддистским спокойствием Ухналёв пишет «меня же посадили прямо со школьной скамьи», «в жизни я голодал, пожалуй, одиннадцать лет подряд», про морозы под пятьдесят четыре градуса, «основным средством лечения был йод» и другие вещи – без оценочности, только факты. Хотя и рассказывается про абсурдные детали обвинения по политической статье – дескать, собирались прорыть подкоп из Ленинграда в Москву с целью покушения на Сталина, хотя и упоминается про странное совпадение – из-за ошибки почтовой службы узнал об отбывающем наказание в соседнем лагере отце, но нет абсолютно никакой агрессии или жалобы.
Напротив, постоянно находятся поводы рассказать о мелких и крупных удачах и счастливых стечениях обстоятельств. То знакомый распорядится сменить работу в шахте на более лёгкую, почти синекуру, то предоставится ещё лучшая возможность, а то и вовсе двадцатипятилетний срок сократят более чем вдвое. И совершенно фантастическим выглядит история про устройство на работу в Эрмитаж: после лагеря, без высшего (или среднего профессионального) образования, прямо с улицы – и сразу же на должность главного архитектора.
Про Эрмитаж отдельные интересные детали: о шестидесяти четырёх килограммах золота, ушедших на покрытие «сусалицыным» одного только зала, пострадавшего во время войны. И поясняет про сусальное золото: принято считать, что это бросовая отделка, а ведь в основе – золото высочайшей пробы. Другой интересный этап – создание эскиза российского герба и других государственных знаков, обсуждение шло нешуточное. Одни критиковали форму – «круг сейчас уже не моден, сейчас в моду входит треугольник», другие – содержание – «потом разберёмся», третьи были готовы поторговаться, но принять любой флаг, лишь бы прошёл нужный гимн.
Рассказывая о воспоминаниях, Ухналёв приходит к выводу, что история – предмет, который никогда никого ничему не учит. Но ценность свою история от этого не теряет; наоборот – появляется новая грань, освещается новая сторона.

Евгений Ухналёв
4
(47)

Язык повествования такой, что представляется, будто автор беседует, сидя рядом с тобой.
Пока единственный из авторов, кто годы лагерей вспоминает без особого драматизма - совершенно нетипично для воспоминаний о пережитом.
Книга понравилась, но перечитывать не буду - "нет нерва", как упоминает сам автор одно из свойств, которое обязательно должно быть в картинах.

Евгений Ухналёв
4
(47)

Ко мне книга попала случайно, я просто листала её и меня привлекли работы Евгения Ухналева, ну а потом и текст. Работы очень необычны, я никогда таких не видела и не знаю как правильно оценивать. Книгу тоже прочла, получилось быстро. Она построена как диалог с автором. Диалог в котором ты не участвуешь , но полное ощущение , что задаёшь вопросы и именно на них отвечает автор. Книга написана без надрыва. Обычно такие истории даже читать страшно, а уж как пережить , не представляю. А здесь уже начало оставляет желать лучшего... В 17 лет Евгений Ухналев оказался во внутренней тюрьме НКВД. Там ему объяснили, что он занимался антисоветской пропагандой, пытался готовить теракт, планировал диверсии, хранил оружие. И все это в банде. За это полагалась высшая мера, но смертную казнь отмерили и ему дали 25 лет. А дальше его история. Спокойная история жизни в лагерях и после...

Евгений Ухналёв
4
(47)

Те редчайшие случаи, когда я действительно вел себя как порядочный человек, все равно меня смущают. Потому что, если ты делаешь добро, ты должен забывать об этом, а я помню.

А однажды сделала какую-то халтурку, и ей дали батон — это была вообще сказка! Не батон — батонище, сантиметров тридцать. За все время эвакуации я такого больше не видел. Это вообще был первый раз за всю войну, когда я видел белый хлеб — белый-белый, пушистый, мягчайший огромный батон. И я подумал, что это и есть счастье. Но оказалось, мама с бабушкой посоветовались и решили, что лучше этот батон не есть, а продать на рынке. Ужасное разочарование, но я к тому времени уже все понимал.

Некоторое время назад я подсчитал, что в жизни я, пожалуй, голодал примерно одиннадцать лет подряд. Я перестал голодать в 1947-м, когда отменили карточки, а потом опять началось — заключение, Воркута…













