Я не знаю, почему книга оформлена так, будто это очень узконаправленные воспоминания о Михаиле Гершензоне. Уже на титуле всё правильно написано: «Первые шаги жизненного пути. Воспоминания дочери Михаила Гершензона». Прекрасный Михаил Осипович играет в мемуарах наряду с иными героями ровно такую роль, — значительную, важнейшую, — какую может играть умнейший ученый и горячо любимый отец. Но всё-таки это не воспоминания о талантливом русском литераторе и литературоведе, это история детства и отрочества арбатской девочки. Это рассказ о счастливом детстве человека, который пережил две войны, потерю многих близких людей, наконец, абсолютную смену всего в жизни с приходом советской власти.
Рассказ этот, относительно спокойный, вызывает у меня то, что называют «щемящим чувством». Щемящий — 1. вызывающий ощущение тупой ноющей боли; 2. перен. тоскливый, гнетущий (Современный толковый словарь русского языка Ефремовой). И вот эта боль, мне кажется, есть в каждом русском человеке, просто не все ощущают её физически, не все осознают. Это боль от того, как мяли и рвали жизнь России и русских людей в первой половине XX века. Это боль, которой становится неизбывная тоска по былому — по тому, что было, чего давно уже нет и больше никогда не будет; по тем людям и городам, которых никто больше никогда не увидит.
Я знаю, что нужно трезво оценивать прошлое — и советской, и царской России. Я знаю, что нужно знать прошлое и отпустить его — но я не могу. Я не знаю, что мешает; скорее всего, мешает полное непонимание происходящего сегодняшним днем, полная неуверенность в сейчас, в завтра, в через год, полное непонимание того, что и почему случилось тогда. Где допущен промах. Где были разбиты шпалы, и поезд сошёл с рельс.
... но в первую очередь это просто воспоминания — о той жизни. Изумительные воспоминания.
Я ощущаю в прошлом много для себя важного, о чем хотелось бы поговорить и оставить в памяти хотя бы в виде слов, написанных на страницах тетради.
Грустно лишь, что эти слова не смогут воплотить самого главного аромата и поэзии того, что было когда-то и в чем самые факты, то, что можно рассказать или записать, составляли только одну сторону, наименее важную, а самым важным было когда-то неуловимое, неосязаемое, душистое и сверкающее ощущение жизни, молодости, радости бытия. Как это закрепить? Как удержать? Как передать силу жизни, кипевшую ключом во мне - маленькой черноглазой, всегда веселой девочке, пронизанной вечным ощущением счастья?
Как передать любовь моего отца и ту удивительную, никогда больше не встреченную в жизни мудрость, которая была в нем заключена и которая держала меня в своих крепких объятиях первые 17 лет моей жизни? Как передать звук его шагов, контуры его сутуловатой спины, неповторимую прелесть и значительность интонаций его голоса, для меня звучавшего непререкаемой силой закона, красоту его широкой мужской руки, огонь выпуклых черных глаз?
Как в словах закрепить запах сырой земли в дальнем, немного жутком, конце сада и запах гиацинтов, которые там росли прямо в грунте? И значение карканья множества ворон, осевших на яблонях и грушах в наступающих сумерках зимнего дня? И щемящую сладость дружбы и первых юношеских мечтаний во время жизни в колонии и многое, многое, многое другое.
Никак этого не сделать — это не записать и не выразить. Но каждому, кто с теплотой и радостью вспоминает какое-то своё прошлое, знакомы эти эмоции, когда выхода требует всё такое непередаваемое и невыражаемое. И каждый, кто это переживал, поймет, о чем сожалеет Чегодаева. Но несмотря ни на что, эти ощущения, самый главный аромат и поэзию того, что было когда-то, — можно воротить, вспомнить. А Наталья Гершензон проделала неоценимую работу, она записала первые шаги жизненного пути и позволила каждому читателю проживать снова вместе с ней все эти годы.
Воспоминания Гершензон-Чегодаевой освобождены от тяжести обвинений, которые зачастую предъявляют мемуарной литературе, посвященной известным людям (так сейчас обстрелу повергаются книги воспоминаний о Бродском и Довлатове), — обвинений в надуманности, в притягивании фактов за уши, в желании сделать деньги на чужой славе, в конце концов. Книга Чегодаевой же совершенно иная, и просто не в чем обвинять — нельзя подумать, что автор намеренно мог быть неискренним, потому что незачем.
В своих воспоминаниях Наталья Гершензон ничего не меняет — не выделяет, не умалчивает, не выбирает какие-то определенные ситуации и временные пластины. Она просто пишет всё своё детство и отрочество — такими, какими их пережила, какими их помнит. И если её память за годы облекла что-то в более яркие краски, что-то сгладила, что-то стёрла, значит, так тому и быть. (В конце концов, для Набокова, например, вся жизнь — это предчувствие будущего воспоминания об этой жизни.)
Книга воспоминаний, и в том числе записи Гершензон-Чегодаевой — это богатейший источник знаний об эпохе. Вообще, мне кажется, что без чтения дневников и воспоминаний вообще нельзя утверждать, что знаком с тем или иным историческим временем. И главное — мемуаристы не только описывают реалии своего времени, не только рассказывают, как всё было на самом деле, за рамками официальных данных и статей в энциклопедиях; но они дают возможность узнать, как всё действительно ощущалось, как отзывались судьбы и души живых людей на маленькие и огромные события.
Я уверена, многое из прочтённого так или иначе отзывается в душе читателя любого времени, потому что ведь всё гоняется по кругу. Иногда радуешься этому — что-то неизменно, какие-то вещи прекрасны и незыблемы. А иногда так засосёт под ложечкой, потому что увидишь, что и неправильное, плохое тоже неизбежно повторяется. Так, эти слова об образовании я могла бы повторить с небольшими изменениями, говоря и о сегодняшней школе.
В годы моего учения советская школа переживала первую стадию тех нелепостей, которые ознаменовали собой всю ее полувековую историю. Однако эта первая стадия была намного лучше тех, что последовали потом, когда начались эксперименты "комплексного" обучения, стали вводиться всякие профессиональные уклоны и т.д. Достаточно упомянуть хотя бы, что шедший за нами класс кончал уже школу с "землемерно-токсаторским" (!) уклоном. При мне <...> дисциплина была сильнейшим образом расшатана. Но отдельные учителя сохраняли верность традициям в том смысле, что хорошо преподавали свой предмет. Однако самый дух новой школы не позволял им предъявлять ученикам требования, которые нужны были для основательного овладения предметом, и редко кому из них удавалось поддерживать в классах порядок.
Теперь всё же о радостном: когда автор воспоминаний пишет о знакомых веселых вещах — я, например, страшно умиляюсь, прямо расцветаю! И мемуары Гершензон-Чегодаевой дали мне множество поводов для радости. Вот она рассказывает о периодах болезни, и я всегда ощущала это именно так:
<...> болезни проходили для нас чрезвычайно весело. Первые один-два дня, пока держалась высокая температура, бывали еще немного кислыми. Хотя надо сказать, что я довольно любила жар и те горячечные состояния, которые приходили вместе с ним. Бывало, вечером, в полутьме, лежишь в жару в своей кроватке, язык во рту кажется большим-большим, перед закрытыми глазами назойливо крутятся синие палочки и закорючки с чайных чашек и тарелок Лили — обычный мой бред; а вон сидит мама со своими утешающими руками, от которых исходят покой и ласка, терпеливыми и немного неуловимыми, как она сама.
А вот история рождественской для Наташи Гершензон и новогодней для меня ночи. И хотя у нас уже чулки сменились на простые обёрточные пакеты, всё остальное ведь у нас с братом было так же:
<...> Когда родные расходились, мы шли спать, таща за собой в детскую подарки. На спинки кроваток вешали по чулку. Каждый год старалась я проследить, когда мама придет класть в чулок подарки. И ни одного раза не удалось мне выдержать характер - не уснуть до этой минуты. Зато позже, глухою ночью, я иногда просыпалась и начинала в темноте ощупывать чулок. До сих пор ясно помню то ощущение, которое я испытывала при этом. Руки ощупывали раздувшийся чулок, какие-то углы, выступы и округлости. Казалось, что там заключены все сокровища мира, что-то такое интересное и чудесное, чего не бывает в настоящей жизни.
Утром я всегда испытывала известное чувство разочарования. Как ни хороши были подарки, они никак не могли соответствовать тому, что обещала рождественская таинственная праздничная ночь, неизведанные углы и выступы невидимого чулка. В это утро мы долго сидели на кроватях неодетые, разглядывая все то, что нашли в чулках и что вчера получили на елке и не успели вечером как следует разглядеть.
А если приходится читать о чём-то, чего никогда не пришлось испытать, то стараешься как можно глубже впитать этот опыт, вычитать его до последнего слова, вобрать то, что кто-то пережил — и чего ты, к счастью или горю, был лишен. Это наполняет тебя, на какую-то крохотную долю времени ты как будто сам действительно всё это прожил. Для меня таким ярчайшим эпизодом в тексте были воспоминания о дедушке:
<...> Особенно я помню во время наших болезней дедушку, маминого отца. Дедушка всегда приходил к нам через день утром, часов в двенадцать. <...>
Как сейчас слышу его медленные, тяжелые шаги по лестнице и по передней, вижу его фигуру, которая входит в широкие открытые двери столовой, он полный, уютный, тоже со своим особым привычным и любимым запахом. Мы не можем дождаться того, чтобы он согрелся с мороза, усаживаем его на диван в маленькой комнате и оба сразу забираемся к нему на колени. Всё знакомо до мельчайших подробностей и все-таки все интересно каждый раз рассматривать: лысину дедушки, его пушистые белые бакенбарды, белый жилет с узорами, цепочку от часов, украшенную брелками, зеленые выпуклые или белые перламутровые запонки на крахмальных манжетах. Дедушка полный, колени его разъезжаются в стороны, и мы сидим каждый на своем колене, обняв его за шею. Он начинает рассказывать нам сказку про зайчика-куцепенодика, всегда одну и ту же, которую нам не надоедает без конца слушать. Дедушка каждый год возил нас на извозчике в центр, на Кузнецкий мост или в Столешников переулок, фотографировать. Чуть ли не все наши фотографии, кроме любительских, были затеяны им и сняты на его деньги. <...>
Снова бесконечно поражает человеческая память. Снова сравниваешь: а что помнишь ты? Ничего. Что ты сможешь рассказать детям и внукам, когда они спросят, как было тогда, в 90-е и 2000-е? Ничего. Это пугает, мы в большинстве своём люди без памяти, без прошлого — зато с огромными планами на будущее. Особенно удивительна для меня память Чегодаевой на имена — она называет не меньше полусотни фамилий и, главное, имен-отчеств разных людей, причём многие из них не сыграли большой роли в её жизни. Она называет имена всех детей, с которыми она встречалась в Москве, в колонии, в Германии (а это еще какой кусок текста о колонии и колонистах выпущен!). Это феноменально.
Подводя итог. Воспоминания Натальи Гершензон замечательны как исторический источник и как описание московской жизни перед революцией и в первые годы существования нового государства. Конечно, во многом моя оценка субъективна, потому что я с особой нежностью отношусь к этому времени, к этим людям, героям воспоминаний, к самому жанру — историям из прошлой жизни. Но я уверенно говорю: эту книгу читать стоит.
*** Как ни грустно писать о грустном, но приходится. Я была неприятно удивлена тем, что, по моим меркам, издание очень неаккуратное.
Текст воспоминаний, такое ощущение, никем не правился, — попадается довольно много опечаток, а главное — речевых, грамматических ошибок, которые неизбежны, но легко исправимы после свежего взгляда на текст корректора. Такие вещи не космически критичны, но просто по-человечески неприятны. Единственный реальный плюс издания (кроме того, что это просто единственное издание мемуаров Гершензон-Чегодаевой) — это фрагмент генеалогического дерева Гершензонов и Гольденвейзеров (родственников мемуаристки по матери) для удобства отслеживания многочисленно упоминаемых дядь, тёть, дедушек и бабушек, но и это могло бы быть сделано лучше. Очень кстати было бы обозначить и род Орловых, коль скоро Елена Николаевна Орлова (Лили) сыграла такую важную роль в жизни Гершензонов. Кроме того, очень не хватало фотографий многих героев воспоминаний, хотя блок фотографий вообще есть, и на том спасибо. Действительно страшно не хватало комментариев — послесловные очерки о некоторых героях книги, написанные Марией Чегодаевой, внучкой Михаила Гершензона, конечно, интересны, но далеко не достаточны. Количество неведомых имён зашкаливает, плюс к тому периодические загадочные сокращения имен — и понимай как знаешь, кто имеется в виду. Расстраивает, что больша́я часть воспоминаний, посвященная жизни в детской подмосковной колонии, опущена. Я уж не говорю о том, что страстно хотелось иметь перед глазами хотя бы схематичный план дома в Плотниковом переулке...
В общем, надеюсь, что переиздания будут — воспоминания замечательные, и переиздания будут лучше, полнее и аккуратнее. Но в любом случае невероятное человеческое спасибо издательству "Захаров" за возможность познакомиться с воспоминаниями Н. М. Гершензон-Чегодаевой.
10 понравилось
