Повести последних дней

Начала-то я с заключительной части, с "Карагандинских девятин", посоветованных на прошлогоднем флэшмобе, а в результате сразу схватилась за "Казённую сказку", и всю осень ползала по "Повестям", как мошка по ленте Мёбиуса. Закончу - начну по-новой, закончу - начну по-новой... Без "Казённой сказки", открывающей наш парад призраков Гойи, композиция бы не сложилась. Двадцатипятилетний дебютант, отслуживший в конвойных войсках, решил порадовать читателей фантазией на тему "не делай добра - не получишь зла". В части проблема с подвозом продовольствия, солдаты голодают. Капитан Хабаров, этакий взрослый король Матиуш, решает помочь себе сам и посадить картошку... Так вот, на протяжении незамысловатой повести сей я рыдала от восторга. Родные, родные они все были: что Хабаров, не случайно носящий имя-отчество прославленного юродивого, что коварный замполит Василь, что казак Илья, чьи огромные сердце и душа работали на водке, что идиотина солдат Корнейчук, который с голодухи сожрал половину ротных запасов и хотел повеситься, но оборвался, обрушив своим весом будку. Суета вокруг картофельного поля, жалкие попытки прокормиться, разбивающиеся о железобетонное НЕ ПОЛОЖЕНО, вселенская бессмысленность происходящего и отсутствие выхода. Узнаю тебя, Русь (ну-ка, кто помнит этот анекдот)? Вот что нам в герб надо: не серп и молот, не двуглавого орла, а гнилую картофелину, я не шучу.

Почти весь год висят над головой дурные приказы, и сыплют толченое стекло тебе под ноги, на твою душу и разум. Сказать некому, гражданская власть тебя в резон не возьмет. А у своего начальства не имеешь права обжаловать... Сидишь в казарме или в карауле без выходу и думаешь, что зверям в лесу лучше, у них там устроено для полной жизни, а ты вроде в лагере находишься, хоть и не грабил никого и не убивал. Отборный картофель, один к одному, удалось вырастить, так мало что отняли, еще и сгноили без пользы за то, что посмел без приказа... Говорят, чтоб покорным был, говорят, это главнее.

"Дело Матюшина" не производит такого цельного впечатления, она порыхлее, поразлапистее, но мытарств солдатика за двухлетний срок службы хватило бы на полный круг ада. Одно непонятно - за какие грехи. Этот, в отличие от капитана Хабарова, покорнее некуда. Как Васю-терпеливца всё же довели и что из этого получилось, вы прочтите лучше сами, но главная мысль неизменна. Почему у нас в стране считается, что если ближнего больно бить, морить голодом и вытирать об него ноги, ближний сделается лучше и достойнее? Последней каплей, как всегда, собственно, оказались критические отзывы. Высоколобые литературоведы ужасались наперебой: а где же ирония? Как же постмодернизм? Пуркуа всё так уныло? Фи, исконно-посконно-сермяжная правда а-ля Солженицын? Как, опять жалеть народ? Вот этих вот серых мужичишек, которые постоянно хотят есть?

Если я утрирую, то ненамного. Самое банальное, что можно сделать с литературным произведением, - отождествить себя с его героем - и то не выходит. Как так, я с ним отождествлюсь, а он грязный, вшей нахватаюсь... Тут за правым плечом моим возник призрак Плахова, незабываемого нашего преподавателя социологии, грозы первокурсников, и провещал: А что вы хотите, дорогая? Классообразование и стратификация, стратификация и классообразование. Вы для них морлоки, морлоки. Владимир Дмитриевич, проканючила я, а мне они кто? Элои? Кушать их прикажете? так у меня уже изжога, бесконтактно.

И - да, "Девятины". Баллада в прозе, жанр "путешествие с мертвецом". О, не знай сих страшных снов, ты, моя Светлана. В роли Светланы: незадачливый паренёк с освящённым достоевско-шукшинской традицией именем Алёша. Ничего особенного? Ничего особенного. И плывёшь, плывёшь по медленной свинцово-серой реке, а вагон с грузом 200 всё сильнее похож на погребальную ладью, а санитары-студентики веселятся как-то подозрительно, и бьётся у порога пьяненький папаша застрелившегося бойца: Приам, вымаливающий у Ахилла тело Гектора... Не нужно нас жалеть. Услышьте нас.

«Карагандинские девятины» — последняя из социально-философских повестей Олега Павлова, входящих в так называемую «Русскую трилогию», или трилогию «Повести последних дней». Произведение небольшое по объёму, но глубокое по содержанию, написанное к тому же необычным художественным языком. Можно сказать, что в тексте слились авангард и русская классика, «Процесс» Кафки и «Идиот» Достоевского, зарисовки Довлатова и проза Солженицына. По словам же автора, ему самому было ближе творчество Платонова. Можно привести ещё множество сравнений (мне, например, вспомнился рассказ Виктора Шендеровича о буднях советской армии под названием «Крыса», написанный в 1983 году), но хочу заметить, что художественный стиль повестей Павлова в каком-то смысле уникален для русской литературы конца девяностых — самого начала двухтысячных.

Содержание повести раскрывается читателю не сразу. Возможно, придётся перечитать её два-три раза, чтобы понять, что всё-таки произошло на самом деле. Позволю себе в двух словах обозначить сюжет. Действие, как следует из названия, происходит в одной из военных частей Караганды незадолго до распада СССР. Один из главных героев — Алёша Холмогоров — закончил несение воинской службы и должен со дня на день отправиться домой, но ждёт, когда в медсанчасти ему наконец вставят железный зуб. В это же время происходят два, казалось бы, не связанных между собой события: в медсанчасть чуть ли не под конвоем приводят странного лейтенанта, а некий товарищ требует выдать ему тело сына — солдата-срочника, погибшего при невыясненных обстоятельствах. Алёше же предстоит не только «снарядить» в последний путь тело своего бывшего сослуживца, но и, приняв приглашение отца покойного отметить девятый день со дня смерти, стать свидетелем и обвиняемым в деле об ещё одном убийстве.

Именно эту повесть я бы рекомендовала прочесть тем, кто, будучи знаком с творчеством Олега Павлова только по его «Дневнику больничного охранника», недоумевал, за что именно писателю вручили «Русского Букера». Мол, сплошная чернуха и полное отсутствие литературного стиля. Насчёт «Дневника» спорить не буду, но то, что слогом Олег Павлов (ныне, к сожалению, покойный) владел мастерски, сомнению не подлежит. Лучше всего ему удавались сравнения и живая разговорная речь, за которой всегда чувствуется характер героя.

Подле лазарета паслась похожая на коровёнку машина с вздутыми боками, жующая потихоньку бензин. Это была та самая санитарная машина, единственная в полку, на которой в прошлом Холмогоров отправлялся в путь, ещё не зная, куда везут его и что с ним будет. Другой — разительно непохожий на того шалопутного развесёлого шоферюгу, что когда-то увозил его из полка, — осанисто восседал за баранкой.

Гражданин настырно длил своё чуждое стояние в служебном помещении и притом возмущённо глядел на Институтова, будто требовал, чтобы тот сам немедленно покинул кабинет. Начмед вышел из себя и закричал. «Всё, я устал вам повторять, увидите его в своей распрекрасной столице!.. Не здесь и не сейчас, всё, точка! Напрасно приехали и напрасно мутите воду, дорогой товарищ! Сегодня он будет отправлен. Смотрин и переодеваний никаких тоже не будет, это у себя дома делайте что хотите. Вам положено сына встречать по месту жительства, а не шататься в пьяном виде по Караганде. Все мы когда-нибудь отчего-нибудь умрём. И я умру, и вы — вот увидите. А ведь я лично не плачусь, не устраиваю истерик. Поверьте, вы сейчас вредите своему сыну, как только возможно. Вы его просто, извините, позорите. Вы чего дождаться хотите? В милицию, в вытрезвитель попасть?! Так, Холмогоров, зовите наряд… По-другому он не поймёт…»

С одной стороны — бездушие, бессмысленная жестокость и садизм тех, кто олицетворяет собой систему, их вседозволенность и безнаказанность, с другой — обречённые на провал попытки маленького, но гордого человека с этой системой бороться, с третьей — те, кто благодаря связям, взяткам или залихватскому характеру кое-как держится на плаву, и, наконец, добродушный дурачок Алёша, извечный русский юродивый, который всегда «ни при чём», но ему же и придётся за всё расплачиваться. Пьяницы, вокзальные попрошайки, разведённые дамы с детьми, пытающиеся устроить свою жизнь, ржущие в покойницкой санитары… Перешитая из старого знамени отделка гроба — с серпом и молотом… «Тошно жить!» — восклицает один из героев. В самом деле, иной раз кажется, что живым в этой иррациональной круговерти разрухи, грязи и безысходности впору позавидовать мёртвым.