Танцующая в темноте
У Андрея Платонова есть удивительный рассказ — Уля, о странной девочке, которую нашли возле колодца, когда она была ещё младенцем. У девочки были необыкновенные глаза: кто в них смотрел, видел себя подлинного, пусть даже это он скрывал от других и себя: некоторые сходили с ума… Другие видели нечто райское. Читая биографию Цветаевой, я не случайно вспомнил этот рассказ. Это первая и последняя биография Цветаевой, которую я прочитал. Я слишком трепетно отношусь к Марине, чтобы доверять одному человеку рассказ — о безмерности. Помните как у Лермонтова? — Но разве можно душу рассказать? Это всё равно что читать в переводе с 3 или 4 языка: уже не биография, а шёпоты шагов и дыхания незримого Вергилия в аду, переводы чужой судьбы: бледная птица чужого дыхания за плечом текста, души поэта — невыносима. Ощущаешь себя в кошмарном сне, где нет свободы движения: видишь опасность, чудовище приближающегося.. пытаешься сделать шаг, убежать, но ноги зарастают травой… Нет, в биографии я не верю и боюсь их. Биографы напоминают мне тех ослепшекрылых ангелов смерти, что похищают душу несчастного поэта, унося её чёрт знает куда, но точно не к звёздам, о которых мечтала она. Уникальность биографии Лосской в том, что она фактически изымает свой голос из биографии и даёт слово тем людям, с которыми, как Одиссей в Аиде, она разговаривала о Цветаевой. Это так же таинственно, как слушать пальцами дождь на коре дерева. Один из самых любимых писателей Марины — Пруст, писал, что люди, с которыми мы общаемся, которые видели нас хотя бы раз, уносят с собой частичку нашей души. Разлука с людьми вообще похожа на кровотечение души, потому как мы сами себя не знаем, а простой, почти мгновенный человек в нашей жизни, может бережно, подобно Лермонтовскому Ангелу унести «под небо полуночи» частичку нашей души. И сколько таких душ ( у поэта не душа — души!) взяли с собою в ночи и дни, люди, знавшие Марину? Её душа в них — обняла целый мир! Если бы можно было выключить свет на планете и зажечь на час живую память о Марине в душах тех, кто её знал, мы бы увидели удивительную карту звёздно просиявшей земли: цветаевский «Час души». На округлом, чеширском сумраке земли, засветились бы живые звёздочки: в Америке, Франции, Германии, Ленинграде, Сибири, Турции, Испании, Англии… И всё это — душа Марины: сразу! Одной из последних записей в дневнике её было: Поздравляю себя с уцелением. Нет — с непрерывностью моей 48-летней души! Как это прекрасно и верно! Не забыть бы и нам об этой непрерывности души, и в отношении себя, и в отношении других. Голоса воспоминаний о Марине, сейчас, сквозь время, мне слышатся уже как голоса — травы и цветов. Оступающиеся в сумерках воспоминаний крылья Мнемозины: нельзя сказать, это одна душа бредёт на ощупь, или несколько душ: тени шагов и дыханья запутываются, плутают самостоятельным эхом: Ариадна, дочка Марины, критикует воспоминания своей тёти — Анастасии. Ещё одна сестра Марины — Валерия, критикует её воспоминания. Порой у них нет общих точек пересечения в прошлом, словно бы они.. и не существовали вовсе. Быть может Пруст прав, и подлинные чувства, события, раскрываются для нас лишь в отдалении времени и нежности воспоминаний? Не уверен, что в первом и во втором случае я вспомнил слова Пруста, а не выдумал что-то своё… Так, сводная сестра Марины — Валерия, видевшая измены мачехи, или думавшая, что видела, стала подобием Змия-искусителя в женском обличии для Марины в детстве. Своей инфернальной добротой заступничества за Марину и Асю, она противостояла мачехе. Марина это понимала, в отличие от Аси: грех принятия.. добра, как измена матери. Если перевести эту формулу детства на язык природы, с борьбою двух женщин за душу Марины и устранением из этих «Эдемских» разборок отца, словно бога… Позже, Марина запишет в дневнике: Если бы Ева появилась в Эдеме раньше Адама… то Адам был бы не нужен: Еве хватило бы Змия. В этом плане вспоминается изумительный очерк Цветаевой — Чёрт, являющийся как бы продолжением главы из Карамазовых: разговор Ивана и чёрта. Этот чёрт жил в комнате Валерии. Ариадна, дочка Марины, даже назвала Валерию — ведьмой. Забавно, что когда Лосская приехала к Ариадне, для работы над книгой, то это тоже выглядело как посещение.. дома ведьмы, доброй и странной. И первый вопрос ей от Ариадны, как в сказке, проверяющий лотом — душу: а вы можете сказать, что понимаете её до конца? Любопытно, что и сама Марина сравнивала себя с ведьмой не раз. Из её дневника: А теперь мне необходимо написать большую книгу — о старухе — о грозной, чудесной, ещё не жившей в мире, старухе — философе и ведьме — себе!!! Во многом, эта биография и есть попытка такой книги, а ещё — это чуточку сбылось на Ариадне, с вечной сигаретой в руке погружающейся в таинственные 'манускрипты' Марины и живущей в одном доме с женщиной. Меня удивляет один момент: Цветаева сравнивает себя с сёстрами Бронте, а не.. Годвин. А между тем, удивительные пересечения в их судьбах, особенно между Мэри ( Шелли) и Мариной, Валерией и Клер Клермонт ( подтаевшие края эха — Лёра). Клер тоже была сводной сестрой Мэри. Валерия и Клер прожили почти равное количество лет и Валерия родилась всего через пару лет после смерти Клер. И ещё любопытная, смазанная зеркальность символов: Цветаева умерла 31 августа. Мэри родилась с 30 на 31 августа. У обеих матери — Марии. Мать Мэри погибла после родов. Мать Валерии погибла после родов Андрея. И ещё: дочка Мэри Шелли — Клара, родилась в 1817, недолго прожив. Дочка Марины, с милым эхо окончания имени — Клара: Ира, родилась ровно через сто лет. Когда Марина в 1919 выхаживала от малярии дочку Алю, ровно 100 лет назад на руках Мэри от малярии умер её сын Уильям ( и снова, эхо имён). Вернёмся к Валерии. Марину поразило, как Валерия, увлечённая творчеством Дункан, открыла в церкви школу для танцев: внучка священника! Примечательно, что сама Марина называла себя — танцующей душой. Удивительно симметричный образ израненной души, судьбы Марины, танцующей сквозь боль на пуантах сердца под куполом неба и звёзд: танцующая в темноте эпохи, постепенно превращаясь, как в сказке Андерсена — в царицу воздуха: в синюю рожь воздуха в конце жизни оступилась её нога и сердце, оторвавшись от Земли. Валерия вспоминала: в жизнь мы все унесли в душе каждый своё увечье. Закрываю глаза. Мысленно перелистываю недооценённые в цветаеведении притяжения судеб Марины и Валерии. В сердце вспыхивает странный образ, облетающего солнцем и осенью Древа, в ветвях которого, словно сердце, обнажилось карее гнездо, из которого грустно растёт синий цветок. Реальное и редкое явление, когда птица случайно заносит в гнездо — семя цветка, и он растёт в небесах. Угловато покачиваются слепые головки птенцов, раскрыв алые клювики, и он покачивается вместе с ними, как в бреду полураскрыв свои лазурные уста. Ариадна удивлялась, как такие разные сёстры могли быть от одних родителей. А что странного? Душа Марины была похожа на подброшенного небесного кукушонка в голубое гнездо Земли, семьи. Одноклассница Марины вспоминала: среди нас она была как экзотическая птица, случайно залетевшая к нам. И далее описывается почти Перси Шелли: призрак меж людей.
Она как-то внезапно, вдруг, появится перед вами, скажет несколько слов и снова исчезнет. Гимназию она посещала с перерывами. А потом смотришь: сидит на задней парте, что-то читая или записывая, явно равнодушная к тому что происходит в классе, и лишь иногда поднимет голову, заинтересовавшись и скажет что-то умное.
Удивительно похоже на жизнь Марины в целом: выпорхнет из своей души, покажется на миг в мире, вдохнёт кем-то, и снова — вглубь себя, и лишь разводные круги тёмных строчек, как от русалки.
К слову, в доме Цветаевой были чудные часы с кукушкой.
Когда мама учила Марину музыке, то в сердцебиении метронома ей чудила таинственная птица, которая вот-вот выглянет и прокукует душу, судьбу.
В тональности этого метронома воспоминаний я и продолжу рецензию.
Атмосфера книги похожа на грустный фильм Бергмана.. если бы он снимал его в раю.
Фильм закончен. В сумерках зала в цветах — белые спинки откинутых крыльев.
В вечерних окошках кадров появляются актёры, уже со стороны говорящих о Марине.
Символичное и милое воспоминание одноклассницы Марины о её озорной душе: Марина предложила подруге разыграть её брата, написав ему письмо восторженной гимназистки: что-то о весенних просторах за окном, любви, деревне, утопающей в зелени…
Письмо начиналось так: Милый Борис…
Марина ещё не знала, что пройдёт несколько лет, и, находясь в глубинке Чехии, она увидит за окном весенний пейзаж своего письма юности.
Марина снова будет писать письмо, и начинаться оно будет так же: Милый Борис, у меня ничего нет, кроме моего рвения к вам.
Пишу в весёлой предсмертной лихорадке..
Это было письмо к Пастернаку.
В одном из писем к Пастернаку, к слову, Цветаева назвала свою страсть — пурпурной лихорадкой св. Августина, а в следующей строке обмолвилась о таинственной.. лазурной лихорадке.
Здесь я перехожу к интересующей меня теме гомосексуальности.
Любопытные по атмосфере того времени воспоминания отношений Марины и Софии Парнок.
Цветаева тогда считалась классической лесбиянкой.
Одна из знакомых Марины оставила прелестное фото-воспоминание: Цветаева пришла на вечеринку вместе с Парнок, села с ней на диванчик в обнимку, эпатируя публику, и курила одну сигарету на двоих.
Любопытный спиритуализм гомосексуальности: сигаретный дымок поднимается над телом, словно покинувшая его душа: душа впервые видит тело как бы на отмели пола: накрапывающая тишина чьих-то касаний…
Тело в смерти — чуточку душа.
В смерти вообще есть странная и тёмная оскоминка гомосексуальности, обратного, подлинного отражения.
Один из посетителей салона тех лет вспоминал: я так и не понял, кто из них доминировал.
Вспоминаются слова моих гомосексуальных подруг; один не очень чуткий, и видимо, не очень умный парень, подойдя
к ним со своей девушкой, искренне задал им вопрос: а кто из вас в отношениях — мужчина?
Одна из подруг, с улыбкой глянув на его смутившуюся спутницу и на него, прелестно парировала: а у вас кто в отношениях — мужчина?
Наивно Цветаевой приписывать бисексуальность.
У Марины совсем другое: в её душе разгадка не только гомосексуальности как таковой, но и разгадка «женского и мужского», андрогинно и крылато присутствующих в ней.
Всё это как-то странно связано с её религиозностью, и об этом в книге есть удивительные воспоминания, похожие на воспоминания о религиозности Платонова: одни говорили, что она была атеисткой, другие — что верила.
В небо она верила — в лазурь.
Её друг странно заметил о её вере в душу: Какой-то вихрь в никуда.
Похоже на высказывание поэта Мэтью Арнольда о Перси Шелли: лучезарный ангел, бьющий крыльями в пустоте.
Понятия пола и времени вообще по сути нет, и от того грустно видеть, как накренившемуся крылу пола, общество, учёные с той и с другой стороны, не дают этот крен свободы в звёзды и ночь довершить самостоятельно, словно Орфея в аду, окликая и заставляя его быть кем-либо, противопоставляя его тело — душе.
Марина одна из немногих поняла звёздные и творческие истоки гомосексуальности, его пантеизм.
У неё в дневнике есть чудная запись: Когда я вижу как печалится Ива, я понимаю Сафо.
У Цветаевой вообще любовь удивительно совпадала с определением любви у Платонова и Шелли: любить сквозь души и тела других, причём тело — может быть и деревом, и алой плотью заката, волны.
Марина желала всем этим сверкающим размахом любви в природе любить мир… как бы Четвёртого дня творения, когда он был населён лишь деревьями и птицами, и во всей этой красоте человек только предчувствовался: мир ещё был нежно беременен человеком. Не мужчиной и женщиной, а — человеком.
Часто в книге мелькают воспоминания, рикошетом боли и правды задевающих самого говорящего.
Так, жена Ромена Роллана высказала мысль, что Парнок дала Марине впервые почувствовать физическую сторону любви: мол, разумеется, мужчине это почти невозможно сделать.
Грустно становится за отношения супругов Роллан, как впрочем и за мужчин того времени: неужели, так чутко слушая музу в Серебряном веке, мужчина.. разучился слушать женское тело? Женщину?
Ах, если бы Эвридика сошла в ад к Орфею, она бы не обернулась!
Это о Марине и Парнок и о душе и Психее: чем и куда обернуться, если они — одно?
Прелестны воспоминания Родзевича, быть может самой сильной любви Марины.
Вероника Лосская общалась с ним, когда он был уже седовласым стариком.
Если бы Бергман снимал эту сцену в раю, он бы изобразил его.. на берегу моря.
Он сидит там вечно в своём аду и смотрит на белоснежные крылья прибоя: он один виновен в том, Кого он потерял.
Что интересно, он сам признаёт, что был тогда глуп и не оценил люби Марины: он только к старости открыл для себя её стихи.. стал открывать её душу.
Он и после смерти будет сидеть перед океаном и ждать, т.к. ничегошеньки в Марине не понял, как не понимал её никто при жизни.
Родзевич искренне верил, что Марина знала о связях её мужа Эфрона с НКВД ( совершенно не понимал в каком мире жила Марина).
Он искренне думал, что если бы смог вырвать Марину, словно Эвридику, из ада быта, если бы дарил ей платья, как не дарил ей Эфрон, всё было бы иначе…
Серьёзно? Дать Марине — бездне, сытое счастье?
Из крыльев её белоснежных — сделать тугой корсет на груди?
Ахматова писала: когда б вы знали из какого сора, растут стихи, не ведая стыда..
Вот такой пылинкой бытия для Марины был Родзевич.
Ирония судьбы: Марина критиковала и ревновала сквозь век, Пушкина к Гончаровой, к её «пустоте», а сама выбрала.. симметричную пустоту.
Что привлекало Марину в нём?
Как ни парадоксально, главную роль в этом сыграла любовь к Пастернаку.
Центростремительная сила духовной любви к пастернаку освободила тело Марины, словно белый берег в час ночной отлива ( Марина любила любить — соцветием, гроздью любовий: на одной веточке любви могла быть женщина, дерево, книга, мужчина, поэт, живший 200 лет назад..).
Кроме того, ей важно было любить и ощущать мир — через слово.
А тут — моряк, лазурь и ореол героя, приговорённого к расстрелу и спасшегося, и главное, за плечами имени Константин — боль: Болеславович, а боль в любви для Марины была ликом бездны.
Это был роман почти с пустотой и смертью… с морем.
Из писем Марины видно, что он не мог любить её всю — хаос!, — и потому она согласилась, чтобы он любил её часть, но главную.
Он и это не смог: Марина любила за двоих, а Родзевич обижался, что она его — выдумала.
Наивный и частый упрёк в любви, хотя часто и справедливый, но не в случае Марины.
Она протягивала душе человека руку и вела его туда, каким её задумал бог, а не родители или общество.
Ах, Марина! Неужели это действительно так трудно понять?
Для чего тогда любовь, если в ней нельзя сбросить тело и пол даже, возраст, как ненужную одежду, сверкающим кольцом — к ногам?
Да, Марина, на пуантах белых крыльев приподняться над телом и миром и поцеловать сразу - душу человека!
Мне кажется, Родзевич в конце жизни понял, узнал в себе, более чутком и нежном человеке, того «выдуманного», кого любила Марина.
Она просто любила сквозь время… его любила, чёрт побери!!
Поражает в книге, как может луч одного события по разному преломиться сквозь души людей, словно в рассказе Акутагавы — В чаще.
Самые разные люди вспоминают Цветаеву как бы сквозь пейзаж своей души: достоверности — нет, много домыслов, но в этом и прелесть: увидеть ветер нельзя, но когда лиственность воспоминаний дуют в сторону Марины, разом, то волшебно очерчивается просиявший силуэт тишины о Марине — по центру.
В этом смысле любопытны воспоминания Муны Булгаковой, той самой «Евы»-разлучницы, к которой ушёл Родзевич ( Попытка ревности).
Прелестная метафизика отношений: хотел спасти Марину от быта. Не смог вырвать из него и.. зачем-то женился на этом быте, предав Бытие.
К слову, эта Ева принимала роды у Марины — Лилит: Родзевич похвалялся, что Мур от него.
Женщины знают, что это значит, когда они по дням высчитывают сроки, как бы спускаясь по ступенькам дней.. в опустевший Аид, оглядываясь Эвридикой на самое себя.
Булгакова вспоминает, что Марина была неухоженная, руки грязные, а дома, посреди комнаты — мусорное ведро.
Это было время «Поэмы конца» и ада расставания с Родзевичем.
Мир кончился. Марина голыми руками убирала уголь в печке.
Ведро в центре комнаты — адоцентричная эстетика космогонии Платонова: весь мир стал вращаться вокруг пустоты.. в груди Марины.
В конце рецензии хочется вернуться к образу Мэри Шелли.
В прямом и переносном смысле, Марина потеряла столько же детей, сколько и Мэри: две девочки и мальчика.
И как Мэри, неприкаянной тенью после гибели в море Перси Шелли скиталась по миру со своим сыном, так и Марина — с Муром.
Марину многие называли чудовищем, виня её в смерти Ирины.
Бог судья таким людям. Они не жили в то время, не были на её месте, одной, с надорванной психикой в голодной Москве, с лежащими на улицах трупами лошадей и мукой неизвестности о пропавшем на войне муже.
Марину осуждали, что даже на похороны Ирины не пошла…
Всему одному человеку Марина высказала свой ад, и этот ад сквозь время пробился к нам: Марина никому не говорила о смерти дочки долгое время. Ей казалось, что если она никому не скажет, то смерти как бы и не было.
Сама безмерная любовь Марины стала Франкенштейном, сшитом по живому и мёртвому из умерших друзей, ребёнка своего, предавших её друзей.
Всю эту любовь она вложила в сына, которые многие также называли чудовищем, а некоторые намекали и на пикантную чудовищность их отношений.
Конец Цветаевой и правда похож на окончание романа Мэри Шелли: Марина отправилась на край земли и судьбы свой на корабле, в холод и мрак, где сердцу было нечем дышать, как и крыльям.
Символически, это и правда похоже на ад и сны из фильмов Бергмана: душа возвращается как бы на место своего греха и скорби: детский дом в Чистополе, где Марине отказали даже мыть полы, не мог не всколыхнуть в её измученной памяти образ того детского дома, где умерла Ирина.
Ариадна, в двух штрихах очертила, по крайней мере для меня, это место, как ад: незадолго до приезда Марины в Елабугу, там покончила с собой женщина. И чуть позже гибели Марины, ещё одна женщина покончила с собой.
И как же отрадно, что в конце жизни, эти безвоздушные крылья Марины, словно бледные, чуть слипшиеся и бредящие уста души, прошептали — любовь: Арсений Тарковский.
Даже в Чистилище луч коснулся её груди.
К слову сказать, эта эховость — один из атрибутов ада: самоубийство трёх женщин, слухи о последнем увлечении Марины — Михаилом Бродельщиковым ( в доме которого она и повесилась), похожим на Арсения Тарковского, и как последний штрих — у жены Бродельщикова, первой увидевшей её повешенной, были инициалы сестры Марины: Анастасия Ивановна.
А потом ничего не было. Был серебряный браслет, упавший с руки её подруги, стоявшей где-то в Москве в очереди.. куда? Из Аида?
Браслет разломился на её руке и упал в синеглазую лужу.
Это был браслет Марины. Было 31 августа 1941 г.
Тот самый час, когда Марины не стало.
Так быт плавно перешёл в бытие.
Эта деталь особенно меня поразила по двум причинам: 1) Мы возможно знаем о ком была последняя, судорожная мысль Марины, глядевшей на своё запястье с верёвкой. Это был Эренбург и его жена, тот самый, который однажды помог Марине воссоединиться с мужем за границей. Граница была и теперь - жизни, и муж, у границы смерти в застенках НКВД.
2) когда у меня в детстве умер отец, кольцо мамы треснуло, раскололось.
Человека уже не было на земле, но он продолжал серафическую жизнь в зеркалах воспоминаний, расплеснув множество своих крыльев, незримых при жизни.
На самом деле, это самое таинственное и поэтичное, а биографы считают это выдумкой, как и Родзевич, любовь Марины к себе.
Так, одна женщина вспоминала, что Марина, живя под Москвой в 41, видя как солдаты уходят на фронт, плакала на крыльце и заламывала руки.
Потом выяснилось, что в это время Марины уже полгода не было в этом месте.
Другие вспоминали, как она в Москве 41 года сидела с ними на кухне и разговаривала с котом на камине, предсказывала его движения: потом оказалось, что камина в этом доме вообще нет.
Неужели биографы так и не поняли главного в творчестве Марины? Пропуска смысловых, вихревых звеньев в стихах, как бы протягивающих ладонь мелодии и чувства — читателю, в душе которого восполняется пропуск. Куда? — другой вопрос.
В удивительной книге Вероники Лосской, Марина — жива, вместе с Ирой, и милый голос Али жив ( боже мой, сколько в нём уже через года, бергмановской затаённой нежности, муки невысказанной и спора с матерью через года и Лету!)
, и жив даже Мур: он не погиб на фронте, а выжил и его видели во Франции.
Женщина его окликнула, он обернулся у метро и скрылся в толпе.
Скрылась где-то за плечами тёмных голосов в этой книге и Марина: боже, окликнуть бы вас, Марина, хотя бы на миг!
Прижимаю книгу к груди. Сердцебиение книги..
Вы слышали сердцебиение книги?
54 понравилось
