Песня тележки

Я, помнится, жалела унылых средневековых дам, живущих взаперти в ожидании господина? Да они с жиру бесятся! Ты сыта, одета, не бита, не пашешь как на каторге, отдельная комната дома у родителей, гадину свекровь видишь по большим праздникам. Муж в этом году не пришел? Да хрен бы с ним. Скучно? Иди поиграй на сямисене, дура! Тебя бы хоть на день в шкуру простой крестьянки конца девятнадцатого века. Что светит юной девушке из крестьянской семьи после окончания школы? Вариантов тут немного. Во-первых, пойти в служанки: тут и деньги в семью и хорошим манерам научишься, главное, не напороться на хозяина-бабника. Если старый (или не совсем) потаскун положил глаз на юную служанку, считай, пропала. Потому что все рано или поздно закончится беременностью, доказать что-либо кому-либо невозможно, а выход один - в петлю. Предохраниться от такого случая можно лишь относительно: мазаться сажей и поменьше мелькать перед глазами. Но в служанках всю жизнь не проходишь, когда-нибудь придется выйти замуж. Сэки выходит по любви (ну такой относительной любви - хороший чувак, вон ягодок принес), но счастливой ее жизнь не назовешь. Если приходишь в дом мужа, то хозяйкой там будет свекровь, а из этого следует, что пахать ты будешь наравне с мужем, а питаться совсем по-другому. Сэки с мужем занимаются перевозкой грузов на тележке, то есть тащат на себе из одного пункта в другой уголь, зерно и прочее. При этом, если муж в дорогу получает порцию риса, то Сэки только кумаго (что-то вроде проса). С такой ломовой работой она еще умудряется рожать, хотя этому никто не рад, потому что одни девочки. После первых родов ждет положенные 33 дня, хотя вокруг ходит свекровь и нудит, что уже с 14-го дня выходила на работу. Старшую девочку опять же свекровушка чуть не заморила, потому что ей было влом менять пеленки и кормить отваром риса ( а брать крошку с собой матери не разрешали, а то все подумают, что свекровь нерадивая). В результате в одно прекрасное утро Сэки взваливает на спину неходячего ребенка и отправляется в паломничество (то бишь фактически скитаться и собирать подаяние) по святым местам, чтобы вымолить здоровье для старшей. Имхо из всей ее жизни это был самый счастливый период, когда Сэки могла быть рядом с девочкой, кормить ее грудью и самой питаться лучше, чем в доме мужа. Дальше - только хуже. Детей уже несколько, часть уже подросло и пререкается с бабушкой, когда та обкладывает их пожеланиями сдохнуть и прочими приятностями. И теперь становится понятно, почему никто в доме не перечит старшим: я не знаю, что делали со взрослыми, непочтительно относившимися к старшим, а вот девятилетнюю дочь Сэки, Отоё, отец по просьбе бабушки привязывал к дереву (зимой) и так оставлял надолго. Кроме того, Сэки и остальные жители были воспитаны на китайских назидательных рассказах о послушании, в частности, на "Двадцати четырех примерах сыновьей почтительности" (ознакомьтесь с ними непременно). Третий вариант будущего для девушки - наняться на фабрику. По-видимому, самый благоприятный для нее и позорный для родителей (не путать с работой служанки - она как раз почетная). Бедняга Отоё как раз идет по этому пути, и жизнь, как ей кажется, налаживается. Она живет в 12-метровой комнате с другими 13-ю работницами (но это просторнее, чем в доме с родителями и сестрами-братьями), питается в столовой смесью риса и ячменя, отварными и маринованными овощами и отварной рыбой (не то, что ее мама, правда?), может позволить себе купить кимоно (чего опять же не может сделать ее мать) и практически всю зарплату высылает родителям. Это очень большое подспорье для семьи, потому что начинается постройка нового дома, ручные тележки постепенно заменяют подводы, в стране кризис и безработица. Что ж, тяжелые времена тоже проходят, дети вырастают, вот Сэки уже и старуха (по местным меркам, т.е. ~50). Вы думаете, можно расслабиться? Фиг. Мужа внезапно тычет в известное место бес и он приводит в дом наложницу. Тут у меня какая-то нескладуха в сознании происходит, потому что наложница совершенно такая же местная баба, как и Сэки, но почему-то ей совести хватает явиться в чужой дом и жить там с чужим мужем. Почему-то ей пофиг, что о ней говорят соседи, она не боится поучительных звездюлей от общественности и далее целых семь лет они живут втроем. Ну как так-то?(с) Сэки героически переживает и это, и мужа и на 75-м году жизни ей (внезапно!) нездоровится. Врачи запрещают что-либо делать, а как человеку, всю жизнь проведшему в роли ломовой лошади, дальше жить? Но тут ей повезло хоть под конец жизни - с ней живут любящие внучка и невестка, которые стараются всячески развлечь. В общем, если вы вдруг решили, что жизнь тяжела и быт заел - приходите сюда перечитывать, особо устойчивым могу выдать книжку. Пойду попрыгаю от радости, что я не японская крестьянка.

Как часто, когда заходит речь о 19 веке, читателю представляется несовременная элегантная жизнь, дворянство, красивые платья, балы… Ну или в случае Японии – самураи, кимоно, гравюры и хокку. И никому не хотелось бы в ту эпоху прожить жизнь подневольного крестьянина, вместо кимоно – рабочая рубаха, вместо самурая – грузчик, вместо поэтичных хокку – «песня» скрипящей и неподъемной тележки. «Кри-кра, кри-кра…» Вот уж точно «этот стон у нас песней зовется». Вряд ли и главная героиня Сэки именно такую тяжелую жизнь желала себе, выходя замуж по любви против воли родителей за Моити, работящего носильщика и любящего сына. Если б он хоть вполовину был бы таким же любящим и к ней, но нет. Сварливая свекровь, никому не нужные девочки-внучки, бедность и тяжкий, неженский труд – судьба не одарила Сэки ничем, кроме трудолюбия и смирения. Жизнь ее в маленькой деревне показана с 1894 года, когда ей было 15 лет и она работала служанкой, до послевоенного времени, после окончания войны в 1945. За эти годы были и рождения восьмерых детей, и смерти, и изнурительная работа, и голод, и бедность, и позор, и рисовые бунты, и войны, и ядерный взрыв над Хиросимой. Про Хиросиму, впрочем, в двух словах, зато в ста смертях. Так на протяжении всего небольшого романа я сопереживала этой простой малообразованной крестьянской женщине. Казалось бы, что она только что и умеет, что терпеть, хотелось с высоты феминистических достижений пойти и встряхнуть ее за плечи, чтобы дала отпор свекрови, чтобы урезонила мужа, чтобы выгнала наложницу, да не кормить эту нахалку, в конце концов! Понятно, что эпоха, место и культура совсем другие, но и в то время были женщины, умевшие постоять за себя. Однако это читателю может показаться, что лишения ее были напрасными, сама она так не думает. Многое передумала она за длинную жизнь, в том числе и о конфуцианских ценностях – трех подчинениях (в детстве – родителям, в зрелости – мужу, в старости – детям), и о буддийском смирении, и о человеческом достоинстве. Все, что делала она, делала, обдумав, по побуждениям души. Жаль, что сила и величие ее души открывалось ее близким подчас слишком уж поздно. На мой взгляд «спасибо» от тех, кто всю жизнь издевался, слишком малая плата. Но это я такая злопамятная. А семидесятичетырехлетняя женщина считает, что главная ценность в жизни – это взаимное понимание.