Человек из оркестра. Блокадный дневник Льва Маргулиса

"Лениздат" представляет книгу "Человек из оркестра. Блокадный дневник Льва Маргулиса". Это записки скрипача, принимавшего участие в первом легендарном исполнении Седьмой симфонии Д.Д.Шостаковича в блокадном Ленинграде. Время записей охватывает самые трагические месяцы жизни города: с июня 1941 года по январь 1943 года. В книге использованы уникальные материалы из городских архивов. Обширные комментарии А.Н.Крюкова, исследователя музыкального радиовещания в Ленинграде времен ВОВ и блокады, а та...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,3

19 оценок

5
42%
4
47%
3
11%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 27Хотят прочитать 68

Рецензии

mallin
30 января 2018
Я не знаю, как писать рецензии на такие книги, честно.
Когда мне плохо, муторно на душе, когда опускаются руки и начинает казаться, что в моем маленьком мирке что-то пошло не так, я открываю очередную книгу блокадных воспоминаний. Открываю только затем, чтобы вновь задохнуться на миг от дыма горящих после бомбежек зданий, зажмуриться от вида саночек с неподвижными телами, поежиться от пробирающего до костей холода и раздирающего внутренности голода. Задохнуться - и вынырнуть обратно в сытую, благополучную по контрасту с тем временем реальность. Где все твои проблемы - вовсе не проблемы, а так, мелочи житейские.
Не знаю, почему именно блокадные воспоминания потрясают меня так сильно. До такой степени, что уже через пару страниц начинают дрожать руки, а слёзы не унять, как ни старайся. Есть ведь не менее страшные книги о других периодах нашей истории, ужасающие военные хроники и потрясающей силы дневники узников концлагерей, и да, они трогают и заставляют сопереживать, но... душу так не переворачивают. Видимо, что-то глубоко личное с этими событиями связано. Генетическая память ли, связь поколений?..
Вот и дневник музыканта Льва Маргулиса, охватывающий самые тяжелые три блокадных года - с 1941 по 1943, вновь поднял в душе целую бурю эмоций. Короткие, сухие фразы: умер такой-то, дали столько-то граммов хлеба, разбомбили там-то дома, но сколько же за ними ужаса. И четко прослеживается, как поначалу этот животный страх - страх смерти, страх голода - сковывает, парализует всех жителей города, доводит едва ли не до безумия, и как постепенно он сменяется равнодушием, когда пережитые страдания притупляют все чувства, отключают и сопереживание по отношению к другим, и чувство самосохранения по отношению к себе. Жутко от того, как поначалу люди с такой надеждой цепляются за каждую новость об освобождении такого-то города от фашистов, за письма близких, уехавших в эвакуацию, за крохотные прибавки к скудному пайку, и как постепенно в них гаснет всякая надежда на спасение, и они продолжают выживать скорее по инерции, уже не веря, что когда-нибудь этот ужас кончится и наступит мирное время. Но самыми душераздирающими оказались размышления измученных людей о наступающей весне. Казалось бы, вот оно: самая страшная часть года уже пережита, позади месяцы тьмы и лютого холода, и наконец-то можно вздохнуть с облегчением...

Мой сосед по общежитию, мальчик Вадим, показал мне свое сочинение — любовные стихи. Я был ошеломлен. Не оценивая их качества, я был поражен одним фактом их существования, фактом того, что между нами после пережитых ужасов и истощения не умерла любовь и влечение к женщине. Чувства, совершенно забытые мной, и темы, столь частые и популярные прежде, теперь совершенно исчезнувшие в товарищеских беседах. Все же прочитанное меня смутно взволновало, и я старался представить себе и в своем прошлом любовь и весну. Эти два понятия так связаны друг с другом. Прежде меня, к тому же довольно часто, посещало это прекрасное чувство. Я говорю «прежде», как будто я старик, а мне 32 года. Прежде — это до войны. Ожидание весны. Ее приближение и связанный с ним подъем и радостное оживление. Появление почек на деревьях, зелени, девушки, продающие первые полевые цветы, завязывающиеся любовные интрижки, скорое окончание театрального сезона и отпуск — благословенные блага весны и лета — прогулки, купание. Наконец дома свежие овощи и фрукты, о которых мне здесь неудобно упоминать после абсолютно гастрономического содержания всего прошлого в дневнике. Как все это отлично от нашего ожидания этой весны — весны 1942 года.
Заснеженному, находящемуся в долгой осаде, холодному, голодному, без воды и света городу, загаживаемому в течение нескольких зимних месяцев всевозможными человеческими испражнениями, в котором под сугробами снега лежали во дворах и на улицах тысячи трупов, городу без воды и света, измученному холодом и страшным, может быть не имеющим сравнения в истории, голодом, городу, хоть и сумевшему с трудом связать себя со страной тоненькой ниточкой знаменитой «ледяной дороги», но все же находящемуся в блокаде, весна грозила окончательной гибелью в виде нашествия страшных средневековых эпидемий. Ожидание потепления, когда начнут таять громадные, слоистые сугробы снега, во дворах и на улицах, когда они превратятся в ручьи помоев и кала, когда из-под этой грязи и ужаса станут появляться человеческие трупы с отрезанными, во многих случаях, мягкими частями тела (это то мясо, которое продавали и меняли на рынках и у магазинов под видом баранины и конины), и все это начнет разлагаться, отравлять воду и воздух… Ожидание разложения этой ужасной скверны и грозящая опасность мутила разум и приводила в содрогание. Страшен был холод и мучителен голод, хотелось солнца и тепла, но никто не хотел прихода весны, — она грозила всеобщей гибелью всем тем, кому посчастливилось пережить эту страшную зиму: бомбежки и обстрелы, а в особенности ее холод и голод.
И всё-таки они это пережили. Как? Я не знаю. Что помогает выжить тогда, когда отказывает даже чувство самосохранения? И самое главное, самое сложное, это не просто выжить, но и не потерять окончательно человеческий облик. Читаешь - и невольно с содроганием представляешь себя на месте этих людей. Как бы ты повёл себя, смог бы не сломаться, не сдаться, не превратиться в дикого зверя, готового пойти на всё ради выживания. И дай боже никогда такого не испытать, серьёзно.
Знаете, после таких книг ловишь себя на том, что хочется по-детски зажмуриться, закрыть лицо руками, и чтобы кто-нибудь тихонько похлопал тебя по плечу и сказал успокаивающе: "Не бойся, это же просто книга, это не по-настоящему". Но это было, и нужно об этом помнить. Всегда.
Читать далее
28 понравилось
0
462
nastya141086
12 марта 2024
Молодой скрипач Лев Маргулис – музыкант оркестра Радиокомитета, в августе 1942 г. исполнял Седьмую симфонию Шостаковича. В начале войны эвакуировались жена и дочь Маргулиса, а он остался в Ленинграде. Лев хотел уехать, но судьба распорядилась так, что его жизнь сплелась с блокадным городом и Домом радио.
Маргулис жил на 5-й линии, и я хорошо представляю, как он ходил на Итальянскую, Петроградку, в Новую Деревню. Вернее, представляю маршрут, но как полуголодный скрипач в дикий мороз пешком преодолевал эти расстояния – нет.
Автор дневника предстаёт не музыкантом, а самым обычным человеком. Он боится отправки на фронт и бомбёжек, бегает по инстанциям, не хочет умереть от голода и холода, злится на коллег и раздражается на родственников, принимает помощь от бывшей няни дочери Нюры. Лев Михайлович признаёт, что выжил благодаря Нюре, которая, работая в столовой, его подкармливала. Ему стыдно думать о том, что при последней встрече с умершим товарищем они поругались – он отказался проводить того в стационар. Скрипач с ужасом замечает за собой признаки неряшливости, что повседневная жизнь и заботы постепенно сужаются до 125 граммов хлеба. Но он не сломался, не опустился, выжил. Репетировал, дежурил на крыше, играл концерты…
Регулярные дневниковые записи прекращаются в марте, когда Ленинград начинает оживать. Чуть позже Маргулис напишет «о той весне»:

«Мой сосед по общежитию, мальчик Вадим, показал мне свое сочинение – любовные стихи. Я был ошеломлён. Не оценивая их качества, я был поражён одним фактом их существования, фактом того, что между нами после пережитых ужасов и истощения не умерла любовь и влечение к женщине… И я старался представить себе и в своём прошлом любовь и весну... Ожидание весны. Её приближение и связанный с ним подъём и радостное оживление. Появление почек на деревьях, зелени, девушки, продающие первые полевые цветы, завязывающиеся любовные интрижки, скорое окончание театрального сезона и отпуск – благословенные блага весны и лета – прогулки, купание. Наконец дома свежие овощи и фрукты, о которых мне здесь неудобно упоминать после абсолютно гастрономического содержания всего прошлого в дневнике. Как всё это отлично от нашего ожидания этой весны – весны 1942 года.
Заснеженному, находящемуся в долгой осаде, холодному, голодному, без воды и света городу, загаживаемому в течение нескольких зимних месяцев всевозможными человеческими испражнениями, в котором под сугробами снега лежали во дворах и на улицах тысячи трупов, …городу, хоть и сумевшему с трудом связать себя со страной тоненькой ниточкой знаменитой “ледяной дороги”, но всё же находящемуся в блокаде, весна грозила окончательной гибелью в виде нашествия страшных средневековых эпидемий. ...И тогда был издан знаменитый приказ. Приказ Военного совета фронта о поголовной мобилизации населения для очистки города. И это решило его судьбу.»
О Седьмой симфонии у Льва Михайловича упоминаний нет, но его дочь вспоминала: «Он говорил, что это было здорово, когда они играли, голодные, полумёртвые. Только в ситуации, когда вопрос жизни и смерти, можно сыграть такую симфонию. Это дало воодушевление, стимул жить и победить. Вот так он об этом говорил.»
Читать далее
6 понравилось
0
107