Я не знаю, как писать рецензии на такие книги, честно. Когда мне плохо, муторно на душе, когда опускаются руки и начинает казаться, что в моем маленьком мирке что-то пошло не так, я открываю очередную книгу блокадных воспоминаний. Открываю только затем, чтобы вновь задохнуться на миг от дыма горящих после бомбежек зданий, зажмуриться от вида саночек с неподвижными телами, поежиться от пробирающего до костей холода и раздирающего внутренности голода. Задохнуться - и вынырнуть обратно в сытую, благополучную по контрасту с тем временем реальность. Где все твои проблемы - вовсе не проблемы, а так, мелочи житейские. Не знаю, почему именно блокадные воспоминания потрясают меня так сильно. До такой степени, что уже через пару страниц начинают дрожать руки, а слёзы не унять, как ни старайся. Есть ведь не менее страшные книги о других периодах нашей истории, ужасающие военные хроники и потрясающей силы дневники узников концлагерей, и да, они трогают и заставляют сопереживать, но... душу так не переворачивают. Видимо, что-то глубоко личное с этими событиями связано. Генетическая память ли, связь поколений?.. Вот и дневник музыканта Льва Маргулиса, охватывающий самые тяжелые три блокадных года - с 1941 по 1943, вновь поднял в душе целую бурю эмоций. Короткие, сухие фразы: умер такой-то, дали столько-то граммов хлеба, разбомбили там-то дома, но сколько же за ними ужаса. И четко прослеживается, как поначалу этот животный страх - страх смерти, страх голода - сковывает, парализует всех жителей города, доводит едва ли не до безумия, и как постепенно он сменяется равнодушием, когда пережитые страдания притупляют все чувства, отключают и сопереживание по отношению к другим, и чувство самосохранения по отношению к себе. Жутко от того, как поначалу люди с такой надеждой цепляются за каждую новость об освобождении такого-то города от фашистов, за письма близких, уехавших в эвакуацию, за крохотные прибавки к скудному пайку, и как постепенно в них гаснет всякая надежда на спасение, и они продолжают выживать скорее по инерции, уже не веря, что когда-нибудь этот ужас кончится и наступит мирное время. Но самыми душераздирающими оказались размышления измученных людей о наступающей весне. Казалось бы, вот оно: самая страшная часть года уже пережита, позади месяцы тьмы и лютого холода, и наконец-то можно вздохнуть с облегчением...
Мой сосед по общежитию, мальчик Вадим, показал мне свое сочинение — любовные стихи. Я был ошеломлен. Не оценивая их качества, я был поражен одним фактом их существования, фактом того, что между нами после пережитых ужасов и истощения не умерла любовь и влечение к женщине. Чувства, совершенно забытые мной, и темы, столь частые и популярные прежде, теперь совершенно исчезнувшие в товарищеских беседах. Все же прочитанное меня смутно взволновало, и я старался представить себе и в своем прошлом любовь и весну. Эти два понятия так связаны друг с другом. Прежде меня, к тому же довольно часто, посещало это прекрасное чувство. Я говорю «прежде», как будто я старик, а мне 32 года. Прежде — это до войны. Ожидание весны. Ее приближение и связанный с ним подъем и радостное оживление. Появление почек на деревьях, зелени, девушки, продающие первые полевые цветы, завязывающиеся любовные интрижки, скорое окончание театрального сезона и отпуск — благословенные блага весны и лета — прогулки, купание. Наконец дома свежие овощи и фрукты, о которых мне здесь неудобно упоминать после абсолютно гастрономического содержания всего прошлого в дневнике. Как все это отлично от нашего ожидания этой весны — весны 1942 года. Заснеженному, находящемуся в долгой осаде, холодному, голодному, без воды и света городу, загаживаемому в течение нескольких зимних месяцев всевозможными человеческими испражнениями, в котором под сугробами снега лежали во дворах и на улицах тысячи трупов, городу без воды и света, измученному холодом и страшным, может быть не имеющим сравнения в истории, голодом, городу, хоть и сумевшему с трудом связать себя со страной тоненькой ниточкой знаменитой «ледяной дороги», но все же находящемуся в блокаде, весна грозила окончательной гибелью в виде нашествия страшных средневековых эпидемий. Ожидание потепления, когда начнут таять громадные, слоистые сугробы снега, во дворах и на улицах, когда они превратятся в ручьи помоев и кала, когда из-под этой грязи и ужаса станут появляться человеческие трупы с отрезанными, во многих случаях, мягкими частями тела (это то мясо, которое продавали и меняли на рынках и у магазинов под видом баранины и конины), и все это начнет разлагаться, отравлять воду и воздух… Ожидание разложения этой ужасной скверны и грозящая опасность мутила разум и приводила в содрогание. Страшен был холод и мучителен голод, хотелось солнца и тепла, но никто не хотел прихода весны, — она грозила всеобщей гибелью всем тем, кому посчастливилось пережить эту страшную зиму: бомбежки и обстрелы, а в особенности ее холод и голод.
И всё-таки они это пережили. Как? Я не знаю. Что помогает выжить тогда, когда отказывает даже чувство самосохранения? И самое главное, самое сложное, это не просто выжить, но и не потерять окончательно человеческий облик. Читаешь - и невольно с содроганием представляешь себя на месте этих людей. Как бы ты повёл себя, смог бы не сломаться, не сдаться, не превратиться в дикого зверя, готового пойти на всё ради выживания. И дай боже никогда такого не испытать, серьёзно.
Знаете, после таких книг ловишь себя на том, что хочется по-детски зажмуриться, закрыть лицо руками, и чтобы кто-нибудь тихонько похлопал тебя по плечу и сказал успокаивающе: "Не бойся, это же просто книга, это не по-настоящему". Но это было, и нужно об этом помнить. Всегда.
28 понравилось
