Конец января в Карфагене

Тут будет немного воспоминаний, а потом минирецензия. Конечно, начать следует с Эдуарда Лимонова, с кого же еще?.. Как известно, в середине 90-х, Лимонов организовал Национал-большевистскую партию (НБП). К нему присоединился небезизвестный философ Александр Дугин. Вдвоем, лично и через газету "Лимонка"– партийный "орган" – они принялись опылять своими идеями неокрепшие мозги российской молодежи. Вообще, как потом отмечал сам же Лимонов и с чем я согласен, за то, что они там печатали в "Лимонке" при Ельцине и что им тогда сходило с рук, при Путине не только бы посадили в тюрьму, а, скорее всего, еще бы и удавили скоренько в камере резинкой от трусов. Все-таки, Борис Николаевич был человек принципов. Сказано, демократия и свобода слова, значит свобода, шта, понимаешь...

Как много, однако, скреплял этот человек – Лимонов! Вот он умер и некому его заменить, образовалась дыра (гм!) в космос. Именно через Лимонова, via Лимонов, массы русскоязычной молодежи в постсовке узнали о Бодлере и Жене, Селине и Мисиме. Он был то, ко всем прочим своим талантам, что называется – культуртрегер. Дугин же специализировался на эзотерике. Издавал маленькими тиражами в своей "Арктогее" традиционалистов Генона и Эволу и "подверстывал" тут же свои опусы, каких-нибудь "Тамплиеров пролетариата". Дугин тогда был еще очень мало известен и раскручивал свой бренд сам-один, "велосипедным принципом", ему приходилось попыхтеть. Но, вообще, тогда среди нацболят с подачи Гельича стало модным "следовать путем левой руки", "оседлать тигра", читая до одури Генона-Эволу (мало кто понимал, что там). У многих эти политико-эзотерические забавы кончились весьма плохо, последние недобитые нацболы сейчас проживают где-то в ЛДНР.

И вот, Георгий "Гарик" Осипов. Меломан и шансонье, "Граф Хортица", он был, по сути, как Лимонов и Дугин, тоже культуртрегер, вел он в те годы очень любопытную передачку на одной из московских ФМ-радиостанций. Называлась программа "Трансильвания беспокоит". По уму, ей следовало бы транслироваться на коротких волнах, пробиваясь к слушателям бывшего Союза сквозь вой демократических глушилок. Разумеется, за пределами Москвы слышать Осипова по радио было нельзя, но нам привозили записи, в те годы еще на магнитофонных кассетах. Чего в те замечательные времена только не продавали в окрестностях Рижского Центрального вокзала! Гарик стал для неприкаянной молодежи своего рода "третим культуртрегером" (после Лимонова и Дугина). Но, вот беда, его лунный свет был слишком слабым и отклонялся гигантским притяжением Лимонова (где гравитацией отклоняется свет? Кажется, в черной дыре? Гм, снова тут возникает эта дыра... Прости, Эдик!).

У Лимонова и Осипова было что-то вроде мгновенной и резкой антипатии, даже можно сказать, аллергии. Лимонов просто разок назвал Гарика сумасшедшим, Осипов же весьма настойчиво и методично клеил Эдуарду Вениаминовичу кличку "Бабушка". Прозвище, надо сказать, довольно меткое. Тут и намек на тех самых нью-йоркских негров, и на гомоэротизм нацболов, и на возраст писателя. Кстати, это верно, Эдичка откровенно любовался мускулистыми рабочими (или выдающими себя за таковых) парнями, в черной джинсе от "Дизель"и с подбритыми машинкой затылками. Спал ли он с ними? Неважно. Кстати, нацболы –отличная идея, тема для гей-драмы. Дарю! Дугин же предпочитал водиться с нацбольскими очкариками-"интелло".

Это, конечно, жестоко, сказать: Георгий, шансонье вы отличный, а вот писатель –никакой. Конечно же, это не так. Вообще, сегодня, с наличием Интернета, типаж графомана с портфелем – грозы местечковых редакций, ушел в прошлое. Все они в Сети теперь и всем нашлось там место. И те, кто жил и хоть немного думал в позднем СССР, поймут, что в своем "Конце января в Карфагене" Осипов приоткрывает очень важную, даже, коренную тему – скрытой мистики 1970-х. Хотя, казалось бы, то общество было почти полностью атеистическим. Но мистическое было буквально разлито в воздухе брежневского СССР, будь-то (у Гарика) Запорожье или Рига. Оно просвечивало и в табличке на столбе ЛЭП ("Не влезай – убьет!", череп и молния, знакомая символика, да?), и в бочке кваса, и в спящем в кустах в день получки пьяном, а на шее – синий засос! Вампиры, говоришь? Хех! Эту мистику понимали члены "южинского кружка", чувствовали московские концептуалисты (оттуда, например, вышел писатель В. Сорокин).

Сейчас полно юных писателей по форме, но с сильно хромающим, некачественным содержанием. Беда данной книги, видимо, в противоположном: хорошо по содержанию, но что-то там не то с формой. Вообще, литература – в большой степени шаманство и волшебство. Что-то или кто-то не пускает Осипова в прозу. Мистика, да. Простите, Гарик, я не дочитал!

С юности воспринимаю сборники рассказов как музыкальные альбомы. От порядка песен и от порядка историй зависит очень многое: слишком много хитов в начале - и всё впечатление будет убито никаким финалом; слишком много воды в середине пути - пропадёт интерес дочитывать. Идеально выверен треклист у Пира с мощнейшим зачином и затихающим убаюкивающим финалом. Или любой сборник Довлатова, который звучит неразрывной симфонией.

Сборник Гарика Осипова я тоже купил ради обложки, как и Свинцовый дирижабль Ярмолинеца (на обложке "Карфагена" картина Алисы Цыганковой "Молох"), а книжки оказались практически об одном и том же. Как справедливо отмечает Максим Викторов в предисловии к "Карфагену", "мы не обнаружили среди массы неэмигрантской литературы художественно-мемуарного плана об эпохе 70-90-х годов ни одного мало-мальски внятного и столь же яркого текста, повествующего об «out of Moscow» андеграунде периферии." А мы вот взяли да обнаружили, только, простите, в массе эмигрантской - как раз "Свинцовый дирижабль".

Гарик Осипов в "Карфагене", сохраняя верность "традициям уникального жанра малороссийской готики", ведёт нас сквозь двадцать лет пыльного времени, будто разглядываемого через мутное бутылочное стекло, как у классиков, помните?: "Но он увидел только неразборчивые тени, шныряющие по мокрому черному дну колодца между громоздящимися поленницами дров" и рисует сугубо патологическую картину, когда из всего этого вроде и надо вырваться, но некуда. Клаустрофобия усиливается и личными обстоятельствами - я уже четыре дня валяюсь больной, еле хожу и, о, это изысканная пытка - глотать мутное варево "Карфагена". В рассказах много музыки, но она глуха и зажёвана, лента вся клеена-переклеена и под конец уже совсем не важно, что там играет - всё тлен.

И герой вроде бы пытается повзрослеть. Начинается всё где-то в его двенадцать лет, когда он впервые слышит жабьи завывания Оззи на втором альбоме Black Sabbath, только потом почему-то рассказчик его каждый раз отбрасывает назад, не давая, снова не давая тому пройти какую-то инициацию, чорт возьми, хоть бы кто знал в чём там эта инициация состоит. И даже к сегодняшнему дню герой приходит с тем, что является всего лишь выпивающим у дверей гастронома мужичком, тем самым, на которого смотрит всю жизнь герой-мальчик из окна дома напротив. Ой, я пересказал сюжет. Не благодарите.

Автор книги когда-то был радиоведущим и вел программу «Трансильвания беспокоит». Это в 1990-е, в прошлом еще веке. Передача была любопытная, от нее веяло легким безумием, но времена тогда были такие, что это даже в тему было. Георгий Осипов мне запомнился не только артистизмом, но и удивительнейшей энциклопедической эрудированностью. Сейчас, в безумные 20-е 21 века передача эта скорее всего покажется маргинальной и местами трешевой, но тогда, я помню, раз в неделю мы с братом приникали к приемнику и готовились испытать восторг. Книгу я заприметила по имени автора, и воспоминания всколыхнулись. Но ближе к делу. Она составлена из коротких рассказов и одной повести, лейтмотивом которых является некоторая депрессивная… не знаю как и назвать… такое что-то одновременно тоскливое и в то же время приятное. Наверное, у финнов есть подходящее длинное щелкающее слово, которое обозначает это чувство. Мне понравилось. Плотная, очень пряная проза. Чувствуется огромный культурный багаж автора. И ценнее всего милая, маленькая чертовщинка в каждом абзаце. Такая выверенная готичность. Рада, что разбавила этой книгой свое несколько однообразное в последнее время чтение.