Флейта Аарона

Безусловно, “Прусский офицер” - выдающееся произведение, настоящий шедевр среди малой прозы Дэвида Лоуренса. С моей скромной точки зрения, Лоуренсу больше удавались романы, нежели рассказы, но и среди последних есть несколько невероятно прекрасных.

А “Прусский офицер” красив. Он красив красотой одновременно классической со всеми этими описаниями природы, метафорическими горами и символическими лесами, и красотой модернистской с ее погружением в глубины человеческой души. И есть здесь какая-то языческая красота, иррациональная, нереальная. Но об этом позже.

В принципе, если вы хотите понять как писал Лоуренс, но сомневаетесь, хватит ли вас на большой роман, то можете смело начинать с “Прусского офицера”. Это своего рода демоверсия. Есть некая сюжетная линия, которой я еще обязательно коснусь, но она почти тонет в ощущениях героев. Любое событие лишь триггер для переживаний и рефлексии, хотя большинство “положительных” персонажей Лоуренса к рефлексии не склонны. Это такая эмоциональная рефлексия, когда герой не обдумывает произошедшее, а вновь и вновь проживает его, а задача автора не столько анализировать, сколько фиксировать эти переживания. Анализировать и размышлять - задача читателя, но это становится возможным лишь после совместного переживания того самого события. И мастерство Лоуренса в том, что такое совместное переживание возможно. Оно достигается посредством такого хитрого построения текста, что читатель как бы покидает свое тело и переносится в тело описываемого персонажа. Это не совсем тот эффект присутствия, который может перенести вас в другую страну или эпоху. Этого Лоуренс как раз не умеет, да к этому он и не стремится. Вы именно попадаете в другого человека. Восхитительно и страшно.

А “Прусский офицер” - это еще и страшный рассказ. И здесь как раз уместно заговорить о сюжете. Итак, за некоторое время до Первой мировой, где-то в Германии, военные маневры. Дано: офицер и его денщик. Офицер - аристократ в худшем понимании этого слова, высокомерный, холодный, привыкший смотреть на всех сверху вниз. Денщик - олицетворение жизни, молодой, теплый, примитивный, то есть близкий к природе. Их отношения чисто уставные, но однажды между ними разгорается конфликт. Что тому причиной? Совершенно неуставные чувства со стороны офицера. Чувства, в которых он сам себе признается, но пытается скрыть за внешней жестокостью. Представьте себе человека, который всю жизнь прожил в заданных рамках, и физическое влечение к другому мужчине, тем более к мужчине ниже его по положению, в эти рамки никак не вписывается. Удел аристократа - пить элитные напитки, проматывать состояние и менять любовниц, а не реагировать на изгиб спины своего подчиненного. Такая реакция - потеря самоконтроля, проявление слабости, а сам по себе аристократ слаб быть не может, и он ищет виноватого. Конечно, виноват денщик. И невозможность удовлетворить неожиданное желание выливается в необузданную жестокость. Вообще, Лоуренс больше про традиционное, про взаимоотношения между мужчиной и женщиной, но и тема роскомнадзорных отношений у него иногда всплывает, но как правило на платоническом уровне. Здесь же чистая физиология.

Самое интересное, что денщик о влечении своего офицера даже не подозревает. Он воспринимает происходящее как дедовщину, как нарушение своих личных границ, но никак не в качестве домогательства. Домогательства, собственно, и не было. Офицер никогда бы не признался в своей слабости. Все. что он может, это третировать денщика. А тот в силу армейских порядков избежать издевательств не способен, он чувствует себя загнанным животным, животным, попавшим в клетку. А загнанное животное опасно, каким бы мирным и беззащитным оно ни казалось, оно всегда может укусить в ответ. А тут речь идет о молодом и сильном мужчине, чья внутренняя свобода до этого никогда не нарушалась. И напряжение растет, и всем понятно, что ничем хорошим это не закончится.

Таким образом мы имеем по крайней мере три темы: социальное неравенство, подавленная сексуальность и нарушение личных границ, и все они неразрывно связаны между собой. Социальное положение определяет не только иерархические отношения, но и само поведение личности. Будь один из героев не офицером прусской армии, а, скажем, представителем парижской богемы, он не находился бы в столь жестких рамках и мог бы осуществить желаемое. Не факт, что с тем же объектом, ведь денщик никаких таких склонностей не имеет, но уже не было бы фрустрации. А подавление своих плотских желаний еще никого до добра не доводило.

А сам денщик - это нечто прекрасно примитивное, словно язычник у древнего огня. Он живет своей внутренней жизнью, которая никак не пересекается с суровой армейской действительностью. И это не богатый внутренний мир интеллектуала, это жизнь телесная, быть может, не слишком осмысленная, но очень насыщенная. Каждое движение, каждый вздох наполнены жизнью, каждая минута прожита по полной. И к этому-то огоньку и влечет офицера, а вовсе не к изгибам спины.

И вот читатель скачет между этими двумя мужчинами, терзаемый самыми противоречивыми эмоциями. Здесь и гнев, и сочувствие, и жалость, и ужас от происходящего. То есть, вся гамма чувств, которую испытывают герои. Эмпатия лвл 80.

Так что если вы не читали Лоуренса, но вам любопытно, рекомендую “Прусского офицера”. Я сама начинала совсем с другого произведения, но здесь самый настоящий концентрат.

Упаси вас бог познать заботу - Об ушедшей юности тужить, Делать нелюбимую работу, С нелюбимой женщиною жить.

Константин Ваншенкин, 1958

Дэвид Герберт Лоуренс — певец любви. Его интересовала любовь во всех проявлениях. Неслучайно его роман «Любовник леди Чаттерли» наделал столько шума, а тираж его более ранней  «Радуги» был даже сожжён из-за непристойного содержания. Но этот маленький рассказ — о любви, которая зародилась, но ничего из неё не получилось, а также о любви неразделённой, непризнанной.

В центре сюжета - супружеская пара, которая проводит время в домике у моря. На первый взгляд они счастливы: завтракают вместе, наслаждаются прекрасным видом. Однако по их диалогам можно понять, что между ними совершенно нет никакой близости. Они чужие люди, которые просто находятся рядом. И вскоре мы узнаём причину. Молодая женщина, оставив мужа с сотней вопросов, отправляется к дому с прекрасным розовым садом в поисках мужчины, которого она когда-то любила...

Это уже третий рассказ Лоуренса, который я прочитала, и я заметила, что даже в малом формате рассказа автор уделяет большее внимание символам. Однако они не очевидные, почти неуловимые, но от этого их поиски и понимание придают тексту особое очарование. Например, тот самый сад, полный розовых кустов. Мы словно чувствуем тонкий аромат этих прекрасных цветов и лепестки сахарной ватой окутывают нас со всех сторон.

Она повернула в сад, сверкавший вокруг нее залитыми солнцем цветами. Она знала один уголок, где под тисом стояла скамья. Дальше начиналась терраса, сверкавшая громадным разливом цветов, по обе стороны сада от нее вели вниз две дорожки. Она сложила зонтик и медленно пошла среди этого моря цветов. Со всех сторон ее окружали кусты роз, огромные куртины роз, розы, свисавшие или каскадом ниспадавшие с подпорок, розы, застывшие на кустах.

Однако то, что испытывает молодая женщина, находясь в этом саду, совершенно противоположно его красоте. Она с грустью вспоминает прошлое и ничего не может поделать с настоящим. Прекрасные цветы застилает тень. Она всем своим существом тянется к мужчине из прошлого, но вынуждена вернуться к мужчине в настоящем, который является её мужем:

Она такая же роза, роза, которой не удается никак расцвести

Однако героиня - не единственная, кто страдает. Её муж, узнав, наконец, о причине её прогулки в розовый сад, полон гнева и ненависти: круг замкнулся. Однако раскрывшаяся ложь в какой-то степени освободила их всех: женщину от необходимости скрывать прошлое, мужчину - от поисков причин холодности жены. Вот только куда герои отправятся от этой точки? И пойдут ли по этому пути вместе?

Ещё одна особенность лоуренсовской прозы - это открытый конец. Несмотря на то, что он даёт много доказательств того, как пойдёт дело дальше даже после точки в последнем предложении книги, тем не менее, всегда есть шанс, что может быть и по-другому. По-моему, это прекрасный способ «сотрудничества» с читателем.

Джульетта — больна. Только неясно чем. Ничего, по крайней мере, физического. Кажется, симптомы болезни заключаются только в недовольстве, ненависти, презрении к миру (цивилизации), людям, мужу, мужчинам, ребёнку. Они, особенно ребёнок, вызывают у героини массу противоречивых чувств, которые рассказ объясняет не лучшим образом, так что уразуметь их причины — почти невозможно.

Доктор предлагает Морису — мужу Джульетты — отправить её к солнцу. И вот героиня на корабле отправляется из Америки в Италию и вместе с ребёнком и матерью селится в домике с садом и виноградником, в местности совершенно идиллической, с лимонными рощами, кипарисами, лощинами и «самым синим из морей». Это не говорится прямо, но мне показалось, что вся эта «эллинская роскошь» оплачивается из кармана мужа, ибо Джульетта не была замечена ни в какой конкретной трудовой деятельности, а её матушка, после хамства дочери, отправляется восвояси и более в рассказе не упоминается.

Любопытно, что героиня, говоря о муже, утверждает в самом начале рассказа, будто когда-то «им до боли хотелось разъехаться». Вот уж не заметил. Морис — робкий, стеснительный человек — явно льнёт к своим жене и сыну и никакого желания разрывать отношения не выказывает (более того, в конце рассказа, выкроив время раньше срока, приезжает к «больной» из Америки, выказывает готовность считаться с её настойчивым желанием оставаться в Италии сколько понадобится, находя возможности навещать её и ребёнка). А вот по мнению Джульетты всему виной «железный ритм привычки» и вообще - «силовые заряды обоих — его и ее — враждебны», ну и «расставание слегка взбудоражило ее чувства, но привело лишь к тому, что печаль, гнездившаяся в ее душе, пронзила ее еще глубже». В общем, не женщина — мучение.

В Италии героиня по совету доктора начинает принимать солнечные ванны, обнажаясь где-то на лоне природы. Тут автор, видимо, хотел описать некоторое мистериальное, пантеистическое, «плотское» чудо. Сила солнца, противопоставленная «холодному механизму цивилизации», качественно меняет сперва тело героини, а затем и саму её личность. Но автору не удалось внятно описать это изменение. Общие фразы, будто Джульетта, познав солнце, «была уверена, что и солнце познало её, в космическом, чувственном смысле слова» - не помогают. Всё совершается каким-то таинственным и не совсем понятным образом, но вполне в современном духе: на семь бед один ответ: принятие плоти + «стихии» и выход за пределы социальных норм. Что такое было в книге Генри Миллера о Греции.

Самое замечательное, что это единение с солнцем ещё больше надмевает героиню. Люди начинают казаться ей «могильными червями», мужчины — наполненными каким-то непонятным (мне) страхом, ну и так далее. Она как была зацикленной на себе и своих переживаниях, так и останется. Ребёнка, к слову, она тоже попытается приобщить к «стихиям», вынуждая ходить голым, но успех окажется не совсем полным. Это напоминает мне одну книжку 90-х на тему, близкую к секспросвету, где автор , не щадя моё чувство благопристойности, очень топил за нудизм и всячески выпрыгивал из штанов, стараясь доказать, сколь благотворно для ребёнка наблюдать голых родителей, как счастливы дети нудистов, и как ужасно видеть в этом нечто… не совсем корректное.

А что же Морис? О, бедняга Морис. Щедрый муж, огорчённый тем, что после рождения ребёнка чувства жены изменились на противоположные. Этот доброжелательный робкий персонаж, который никому не сделал зла, не выказал никаких дурных чувств, подвергается тут мягкому бичеванию. На физическом и душевном уровне он показан чужеродным окружающей «эллинской действительности»; старая гречанка жалеет его, мол, добряк, но не мужчина; жена считает, что его мужественность забита цивилизацией, и хотя Морис выказал готовность разделить с ней наготу под солнцем, он всё равно «весь пропитался этим миром с его оковами и ублюдочной приниженностью».

Зато не пропитался ими некий крестьянин. Последние страницы рассказа написаны в духе дешёвых любовных романов. Джульетта, которая до этого презирала мужчин, окончательно лишившись вместе с естественной стыдливостью и страха перед ними, оказывается, буквально ни с того ни с сего воспылала (взаимной) страстью к некоему крестьянину. Причём между ней и крестьянином не было сказано по этому поводу ни одного слова, но оба они чувствовали искру. Так прямо и написано - «вспыхнула искра», «пламя полыхнуло в его глазах, и по её телу пробежало пламя, плавя кости». Ой… Но была у крестьянина жена, ревнивая донельзя, которая инстинктивно все эти пожароопасные вещи прочувствовала, поэтому желанию Джульетты понести от крестьянина ребёнка (это желание тоже не моя выдумка) не суждено было сбыться. Вместо этого она со злостью поняла, что ей придётся понести ребёнка от Мориса (потому что её загорелая грудь под пеньюаром взволновала его) - «такова уж роковая цепь неизбежности».

На этом рассказ кончается. Я понимаю неудовлетворённость м-ра Лоуренса положением дел в мире, но его «спаситель» - некий чувственный пантеизм, противоположный ужасной цивилизации, в известном смысле жалок и нелеп. Если бы я был умён, я бы сейчас парой честертоновских афоризмов доказал это, но увы. Я не могу объяснить это даже себе, но чувствую — эти рецепты счастья инфантильны и далеки от подлинного блага. Инфантильны хотя бы в силу того, что уход на лоно природы, где новые Дафнис и Хлоя могли бы соединяться друг с другом вне упорядочивающих форм, в которые отливаются со временем все проявления человеческой жизни, возможен для единиц только потому, что где-то есть прочный фундамент той самой гадкой цивилизации, где кто-то не греет гениталии под лучами солнца, а выходит в море, продаёт улов на рынок, куда героиня посылает служанку купить провизию для обеда, ну и так далее. Это даже не уровень каких-то духовных прозрений, требующий тонкости, парадоксальности и умения взглянуть на проблему под неожиданным углом, вне привычной оптики и иерархии ценностей — простая житейская логика. И даже этот низовой уровень противостоит эстетической манипуляции м-ра Лоуренса, суть которой я вижу в том, что если мы представим серого скучного торговца Мориса в какой-нибудь серой и скучной нью-йоркской конторе, в однообразной череде дней и забот, то наши чувства неизбежно ужаснутся, а на душе появится неприятный осадок; но когда мы представим себе красивую (это проговаривалось в тексте) женскую плоть на фоне роскошного пейзажа, где всё дышит витальностью, где чувственный порыв заранее оправдан ярлыком естественности, а любые рамки - зло, то всё наше «рептильное» отзовётся на это. Эта картина удовлетворяет наши чувства, наши мгновенные эмоции, удовлетворяет наш затаённый рессентимент — фрустрированность желаниями. И только инстинкт, некое духовное бодрствование чувствует, что здесь есть нечто, не совсем достойное человека, - сродни мечте ребёнка есть, когда вырастет, одни только сладости, потому что глупые взрослые могут только пугать кариесом, призывают к какой-то «технике безопасности» и не дают насладиться жизнью сполна.