Издания с полным собранием стихотворений – штука весьма зловредная, как для читателя, так и для поэта. Представьте себе все немаленькое, мягко говоря, поэтическое наследие Вознесенского, собранное под одной обложкой – тысяча страниц, в две колонки. Когда нет никакого отбора, удачные вещи разбавляются менее удачными, а вещей удачных, увы, у него как раз не так много, как хотелось бы. Читая такие книги, нужно как можно чаще делать перерыв, иначе – эмоциональная усталость.
Да, это было тяжелое чтение. Вознесенский в творчестве был эмоционален до крикливости, любил сложные неочевидные образы, был многословен, вольно обращался со стихотворным размером, много экспериментировал со словом. При этом его эксперименты не похожи на хлебниковское шаманство, в них больше какого-то архитектурного бунта – острые углы, выпирающие в неожиданных местах, неожиданный орнамент слов – и графический и морфологический (ТЬМАТЬМАТЬМАТЬМАТЬ). Вознесенский был прежде всего архитектором, а не стилистом, – и по образованию, и по методам создания стихов. А был ли стиль? Только если можно назвать стилем эклектику. На его счету рок-опера, песни, кричаще авангардные стихи, графические стихи и стихи с условно классической организацией и лексикой, в ритме которых, правда, поэт неизменно спотыкается и выбирает довольно противоречивые рифмы, добавляет варваризмы и мат. Впрочем, сомнительно, что Вознесенский не мог отшлифовать свои стихи, скорее всего это было продиктовано архитектурно-стадионным характером его поэзии. Но одно дело, когда стихи звучат на стадионе, и совсем другое дело, когда они напечатаны на бумаге.
А по стадионам Вознесенский ездил немало, много с кем общался, и очень многое и многих тащил в свои стихи, выстраивая из этого как из строительных блоков свои то красивые, то пугающие авангардные здания. Но читатель вместе с поэтом не ездил и с его именитыми друзьями не общался, потому в этом нагромождении мест, имен и событий без комментариев или титанической эрудиции разобраться сложно.
Однако когда острые углы, многословность и эклектика Вознесенского наложились на «девяностые» как на локально-эсхатологическое явление, получилась странная (а скорее закономерная) штука: оказалось, что тут Вознесенскиий как рыба в воде. Трудно было бы подобрать более подходящие изобразительные средства для этого переломного времени. Действительно, какой перелом без острых углов? Как можно было бы обойтись без эклектики и культурной болтанки во времена падения железного занавеса? В стихах, проникнутых, духом девяностых, отчаянное «Господи!» звучит уместно и искренне.
Получается, что для меня Вознесенский ценен прежде всего как поэт девяностых, даже не на уровне отдельных стихотворений, а на уровне эмоционального накала и пафоса, заложенного почти во все стихи этого периода. Конечно, есть и произведения, из других временных отрезков, показавшиеся мне весьма удачными (особенно, почему-то, близки оказались одни из самых ранних), а впрочем, все это как всегда субъективно.
7 понравилось
