Как сообщает хроника, имелась еще одна выгребная яма, куда ежедневно сбрасывали умерших, которых привозили из Фондачи, больниц и тюрем. После того как эти захоронения прекратились, на этом месте была посажена апельсиновая роща и Campo Santo delia Pietà переименовали в Campo Santo delie Cedrangolette, Кладбище Горьких Апельсинов.
Это было что-то. Не в плане того, что что-то грандиозное, а просто что-то. Труднообъяснимое, труднопонимаемое и труднопринимаемое, тяжелочитаемое и все-таки… Не знаю, хотелось бы сказать, что завораживающее, но, пожалуй, не стоит.
Идя вдоль Тибра, я собирал в чан мертвых ящериц и развешивал их в форме свастики на набережной Тибра. Проснусь же я только тогда, когда плоть ящериц разложится и станет видна свастика из скелетов ящериц.
Что он делает? Герой или автор – неважно; что вообще здесь происходит? В общем и целом, ничего. Просто несколько прогулок в поисках гомосексуальных приключений и почти непрерывная череда эксгумаций из прошлого и из будущего, из снов и из реальности: длинный перечень смертей, происшествий и причуд, с ними связанных, надерганные отрывки из нескольких десятков скорбных историй, кропотливо собранные где только можно при помощи записной книжки, в которой были изображения обряженных и высохших тел епископов и кардиналов из Коридора Священников катакомб капуцинов в Палермо. Смерть поджидает читателя на каждой странице; иногда кажется, что автор терпеливо начал какую-то линию, чтобы порадовать обстоятельной историей, но быстро срывается и снова сыплет смертями, тесно вписанными в просторный и все же тесный церковный мирок, наполненный молитвами, распятиями и облатками.
Это тот редкий случай, когда книга заслужила от меня хорошую оценку (поставленную, к слову, не без колебаний, но все-таки по кое-каким, скорее личным причинам чаша весов склонилась в сторону Йозефа Винклера), но рекомендовать я ее едва ли кому-то решусь. Каждый должен решить сам, хочет ли он читать такое и нужно ли ему строчка за строчкой вбирать в себя проломленные детские черепа, повешенных, убитых, задавленных, утопленных, сожженных и так далее чуть не до бесконечности. Ну и прибавить к этому специфические похождения, достойные самого Максимилиана Ауэ.
Выбор за вами. А что касается меня, я, пожалуй, потом еще Йозефа Винклера почитаю. Книгу эту вернее всего было бы обрисовать нецензурным словом, заканчивающимся на «ц», но что поделать, с моей стороны это «ц» вполне одобрительное.
26 понравилось
