Семиотика поведения: Николай Чернышевский - человек эпохи реализма

Цель настоящего исследования - проследить, как человеческий опыт, принадлежащий определенной исторической эпохе, трансформируется в структуру литературного текста, который, в свою очередь, влияет на опыт читателей. Эта задача сродни традиционной эстетической проблеме - отношения искусства к действительности, которая так занимала русских мыслителей.

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,6

12 оценок

5
58%
4
42%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 14Хотят прочитать 54

Рецензии

barbakan18 августа 2014 г.
Заинтересовавшись Чернышевским, я решил посмотреть, есть ли какие-то современные исследования про его душу, и наткнулся на книжку Ирины Паперно. Работу над монографией о Чернышевском она начала в 1877 году в Тарту, закончила в 1988 году в Калифорнии. Вышла книга на русском языке в 1996-м. Так что «современным» исследованием труд Паперно можно назвать с натяжкой. Да, впрочем, какая разница, оно – превосходное. Читал и думал, вот так надо писать ученые монографии: легко, коротко (190 страниц), умно и интересно.
Не буду говорить о структуре книги, расскажу только один сюжет. Сюжет, связанный с евангельскими мотивами романа «Что делать?». Понятно, что в советском литературоведении никто эту тему не поднимал, а сейчас – пожалуйста. Кстати сказать, поиском евангельских мотивов я крепко занимался в школьной юности. Я в этом деле почти профи. На уроках русской литературы, зарубежной литературы, поэтики (я учился на гуманитарном факультете), разбор едва ли не каждого произведения начинался с поиска в нем евангельских (библейских) мотивов. Сначала мотивы, а потом все остальное. Помню, как Константин Михайлович Поливанов подходит к доске и, хитро улыбаясь, крупно пишет имя героини романа «Мы»: «I-330». Изучаем Замятина. «Ну что?» – говорит он. Мы молчим. Он еще раз окидывает нас лукавым взглядом. Смотрите: «I» – первая буква имени Иисус. Он подчеркивает ее мелом. Пауза. А «33» – возраст Христа! Константин Михайлович кладет мел и, посмеиваясь, оттирает белые пальцы. Все счастливы, замысел автора раскрыт. Библейские ребусы были главной забавой школьных лет.
Вот и роман «Что делать?» неожиданно оказался крепко прострочен библейскими мотивами. Но Ирина Паперно начинает издалека. Она говорит, что роман Чернышевского не раз называли «Новым Евангелием». И для этого были все основания. Молодежь второй половины XIX века восприняла книгу как откровение, программу действий, которой следовала с религиозным рвением. Сам Чернышевский в религиозных вопросах имел очень крепкую почву: он был сыном священника, готовился к духовной карьере и получил основательное богословское образование. Да, в университете он увлекся французскими социалистами, Фейербахом и материализмом, но от Бога никогда не отказывался. И верить не переставал. А решил усовершенствовать религию. Конечно, некоторые концептуальные основы христианства пришлось поправить. Например, отказаться от идеи личного бессмертия. Фейербах говорил, что надежда на вечную жизнь не совместима с борьбой за улучшение земной жизни человека. Пришлось отказаться от христианского понимания свободы воли. Ее заменил материалистический детерминизм. Представление о социальной природе зла исключило религиозное понятие греха. А если нет греха, человеку предопределен свободный вход в Царствие Небесное. Только Царство это будет на земле. И построить его надо «новым людям».
И вот профессиональный богослов написал свое материалистическое Евангелие, совершенно не гнушаясь привычными обывателю религиозными мотивами. Своих героев он представляет как апостолов новой веры: улучшенного христианства. «Это соль соли земли», – говорит о них автор, усиливая слова Нагорной проповеди. Квартирная хозяйка молодоженов Лопуховых так удивлена целомудрием их брака, что принимает своих постояльцев за членов религиозной секты. Когда Чернышевский живописует заботу Веры Павловны о швейной коммуне, он говорит, что пренебрежение своими обязанностями она считала тем, «что на церковном языке называется грехом против святого духа». А описание жизни Рахметова вообще сделано по житийному канону. Прямо – «Четьи-Минеи».
Внимательно вглядываясь в текст романа, можно найти, наверное, еще миллион библейских аллюзий. Они же лежат и в основе четвертого сна Веры Павловны, кульминации романа. Женщина из сна, «царица», показывает Вере Павловне свое царство – Царство Небесное, которое одновременно является социалистическим обществом будущего и «Новой Россией».
Вот, что открывается перед Верой Павловной с высоты, куда ее возводит «царица»: «На далеком северо-востоке две реки, которые сливаются вместе прямо на востоке от того места, с которого смотрит Вера Павловна; дальше к югу, все в том же юго-восточном направлении длинный и широкий залив, на юге далеко идет земля, расширяясь все больше к югу между этим заливом и длинным узким заливом, составляющим ее западную границу. Между западным узким заливом и морем, которое очень далеко на северо-западе, узкий перешеек».
Хотя местность и не названа, пишет Ирина Паперно, ее легко узнать из этого описания. Две реки – это Тигр и Евфрат, долина – библейский Эдем. А возвышенность, с которой Вера Павловна и «царица» осматривают окрестности, – это гора Синай, где Моисей получил скрижали с Десятью заповедями.
Вот она – «Новая Россия»!
Несколько лет назад, в августе, я возвращался в плацкартном вагоне с моря. В моем купе ехала молодая женщина с очень живым сынишкой лет семи. Этот сынишка, видимо, провел лето у религиозной бабушки и теперь мучил маму самыми предельными вопросами человеческого бытия. Мама с трудом отбивалась и сказала, наконец:
– Ну, ладно, хватит уже, поспи немножко.
– Ну, мама…
– Помолчи!
Сын повиновался, молча взял подушку, потряс ее, но вдруг вскинул голову и сказал:
– Самый последний вопросик можно?
– Давай.
– А мы будем жить в раю?
Все пассажиры, сидевшие рядом, засмеялись. Мама тоже улыбнулась и сказала:
– Обязательно.
Читать далее
38
1,3K

Все рецензии

Цитаты

Maria_Gavrilovna7 апреля 2017 г.
Свидетельство молодой современницы — наглядная иллюстрация интеллектуальной власти оппозиции. В 1857 году Елена Штакеншнейдер (дочь придворного архитектора, мать которой держала литературный салон), жаловалась в своем дневнике:
«Я однажды отважилась сказать моим подругам, что не люблю Некрасова; что не люблю Герцена — не отважилась бы. [...] мы имеем теперь две цензуры и как бы два правительства, и которое строже — трудно сказать. Те, бритые и с орденом на шее гоголевские чиновники отходят на второй план, а на сцену выступают новые, с бакенами и без орденов на шее, и они в одно и то же время и блюстители порядка и блюстители беспорядка».
Читать далее
0
122