Манадзуру

Писать — сложное занятие. Сознание настолько прочно захвачено окружающей реальностью, что сил, которые обратили бы всю мощь воображения на мир несуществующего, просто не остаётся.

Так рассуждала героиня «Манадзуру», пока писала собственный роман. И действительно, даже в самом мистическом или фантастическом произведении будет преобладать окружающая автора реальность. Эта деталь — написание героиней романа — даже косвенно не влияла на сюжет, но всё же сообщала происходящему налёт правдоподобности, ещё сильнее уподобляла героиню автору. И раскрывала для читателя некоторые особенности образа мыслей Каваками Хироми. Поэтому не буду ходить вокруг да около и жаловаться, что писать рецензию на книгу, которая не вызвала никаких эмоций, а то и вовсе была тобою не понята, — это сложное занятие, и сразу перейду к делу: книга не вызвала у меня особых эмоций, вероятно, как раз из-за того, что я просто не поняла её. Поэтому я сейчас пишу один из самых бесполезных отзывов в своей жизни.

Каваками Хироми, как и её героиня Кэй — писательница, хотя Кэй, конечно, не получила столько престижных японских литературных премий, как её создательница. Но на момент публикации романа и у той, и у другой был ребёнок, причём, примерно одного возраста. Да и сами женщины — ровесницы. Хироми создала Кэй по своему образу и подобию, поэтому не удивительно, что в книге много бытовых деталей: описание плетёной из соломы сумки, воспоминания о детских фотографиях, головастики в банке на столе — первые питомцы дочки, и да: собственный ребёнок, который взрослеет, отдаляется и превращается в замкнутого подростка. Деталей много, жизнь — самая что ни на есть настоящая, и в ней полно призраков. Если задуматься, то в жизни любого из нас есть «призраки». Те, кто незримо находятся рядом, хотя давно нас покинули. Некоторые из нас с любовью вспоминают бабушку, готовя пироги, другие всю жизнь тоскуют по отцу, которого никогда не видели, третьи — как Кэй, — не могут отпустить мужа, который оставил свою семью и то ли умер, то ли сбежал. Исчезнувший муж — это первый из призраков, что окружают Кэй. Но не спешите радоваться (как я), потому что призраки, о которых снимают кино, и призраки, про которых рассказывает Каваками, — это явления разного порядка. Первые — это что-то, что принято называть фантастическим, мистика, или даже хоррор, это воплощённая мечта (или кошмар) о жизни после смерти. А вот вторые — это существа, порождённые собственным воображением, мысли, чувства или воспоминания, которые мы не хотим отпускать. Да, Каваками напускает туману, устраивает героине удивительные мистические трипы, окружает потусторонними «преследователями» — но вся эта мистика рождается внутри героини, а не снаружи. Признаю: оказалось, что я с самого начала неправильно воспринимала роман. Он не о призраках, и даже не о загадке исчезновения мужа — поэтому, раз автор не даёт ответов на то, что я сочла вопросами, мне, наверное, и было так странно читать эту книгу. Пока я отвлекалась на разгадывание того, куда подевался муж героини: она его убила и закопала в Манадзуру, или он-таки сбежал с любовницей, или просто бросил семью, испугавшись собственной жены, или... В общем, пока я отвлекалась на второстепенное, на сцене тем временем происходило самое главное: к Кэй возвращались утраченные воспоминания, она наконец-то, спустя 13 лет, смирялась с утратой, готовилась отпустить своих призраков и жить дальше. «Манадзуру» именно об этом.

Считается, что Каваками создала в японской литературе новое течение. Из обзорных статей на творчество писательницы я так и не уяснила, что это за течение, но всё же склонна согласиться с самим фактом. Не так уж нóво объяснять мистические явления состоянием самого героя, но Каваками и не предлагает ничего разгадывать, для неё смесь тревожности и мистики — просто неотъемлемые декорации жизни. Ничего нового, конечно, но считается, что до неё в Японии никто так не писал; я бы это назвала чем-то вроде японского мистического реализма, как если бы Маркес был мастером короткой формы. Правда, этот роман Каваками своей атмосферой мне больше напоминает творчество бразильской писательницы Лижии Фагундес Теллес ( особенно вот в этой книге ), но про неё, к сожалению, мало кто слышал. Впрочем, в отличие от неё, роман Каваками всё же заканчивается торжеством реальности: Кэй её принимает. И это — единственное, что мне в книге понравилось (всё остальное слишком непонятно, чтобы вызывать какие-то эмоции), потому что так похоже на правду: каких бы чудовищ или призраков не порождало наше воображение, в конце концов мы всё равно приходим в себя и живём дальше (конечно, если нет серьёзных отклонений психики).

Да, у Каваками очень странная манера рассказывать историю: перескакивать с одного на другое, быть эмоционально отстранённой и в то же время испытывать сильные чувства, без видимых поводов или зацепок ударяться в воспоминания, — всё это сбивает с толку. Да, главную героиню сложно понять (разве что вы окажетесь современной японской женщиной с дочкой-подростком, у вас пропал муж, и по профессии вы писательница), потому что мотивы её поступков и даже побуждений и чувств не всегда лежат на поверхности. Да, в книге есть призраки, но нельзя точно сказать, что они «настоящие». Да, мистики здесь и вовсе в избытке. Всё препятствует тому, чтобы читатель с наскока понял этот роман, прочитал, забыл и пошёл дальше. Наверное, поэтому «Манадзуру» — книга, о которой хочется говорить. Говорить, объяснять, спорить с самим собой, доказывая противоположные точки зрения. И только когда оба мнения будут обоснованы, на горизонте забрезжит смутное понимание и не менее смутная мысль, а не вернуться ли в «Манадзуру»?...

Свальность Манадзуру в фазу воздухоплавания соответственно графику совокупления с читающими создана чтобы будить кожные вздрагивания, фатальное слюно- и слезоотделение, фантомное неистовство. Повернувшись к залу противоположной оборотностью, тугим и грязным тельцем, всепроникающим в обыденности автора, мы, как таблетка аспирина с витамином С, растворяемся в вонючей смеси повествования, шипим в своей лекарственной неуверенности, трансформируемся в ничто. Лишь пузырьки на поверхности, окольцованной японской глиняной посудой для саке, вызывают болезненные видения у тех, кто нас при жизни хотел. Томимые душою нашего соседа по лестничной клетке, мы все больше растекаемся по тяготеющей в глубинах грудных темниц неустроенности, которая отдается при каждом непроизвольном семяизвержении в кончиках пальцев, не по любви и плевать не нее.

Можно ли было написать Манадзуру собственным семенем? О, да. И, хотя Каваками Хироми не могла сама его производить в своем организме, не потому что была женщиной, а из-за душевного самоистязания, но в своей отдаваемости окружающим она предвосхитила все попытки поставить ей это в обиду. У вас есть шанс потрогать вечность по большому и толстому вымени, если не поскупитесь и отдадите свое семя Каваками Хироми. Как вполне естественная, взращенная на суши с тунцом, резиновая женщина, она исторгнет ваших сперматозоидов из собственного организма на страницы Манадзуру и там они сами собой сложатся в новую главу. Видите, как малюсенькие головастики бегают по строчкам, кидаются буквами, прячутся в конце предложений за вопросительными знаками?? Потом они умрут, высохнут и отвалятся, как при химической атаке контрацептивами.

Если человек в итоге мутация белков, то биолог, подобный Каваками Хироми, мутация человека. Папа-биолог и мама-биолог - ребенок стопроцентный мутант. Нужно быть помнящим, что теория Дарвина неконкурентоспособна. Следует предпочесть теорию распятия. Распятая обезьяна чесала нижней лапой за ухом, курила, держа в одной из лап толстенькую сигару, что ей за беда - подумаешь, две лапы прибили, но почему-то все же казалось, что человек произошел именно от нее. Что еще путного могло от нее произойти. Смирение свойственно только любящей обезьяне, поэтому она Кинг-Конг, который всегда жив, живее Ленина. Пусть своим большим производителем любви он вас полюбит по лбу. Ведь любовь оглушает, любовь курит, любовь носит вериги самодовольства. Почему бедным обезьянам не продают валиум хотя бы в полнолуние. У каждого есть свой Манадзуру, у каждого нет своего Манадзуру, каждый хочет чужого Манадзуру. Универсальная валюта Каваками Хироми и Людмилы Гурченко - 5 минут. Пять минут, которые никогда не заканчиваются, которые дарят надежду навсегда, от которых прямо-таки тебя выворачивает любовью, ибо ты забит ею по самые уши, которых ждешь как смерти, всегда и никогда. Дайте мне 5 минут и я перережу всех недорезанных обезьян, из которых уже никогда не получится людей.

Каваками Хироми, болтая крылышками пролетела и уселась ягодицами на ближайший иссохший стебелек конопли. На ее щеках блестело и переливалось множество слез. - Ты так ничего и не понял, - печально вздохнула она. - Ты так думаешь? Главное же там, где мы начинаемся и любить - не значит быть вместе. - Прости. Я совсем не умею плакать. - А слезы? - Это роса. Вернее, моча. Я опять описалась. - На щеках? - Да. Я всегда писаю слезами. Как и любая другая девушка. - О, Япония, ты моя Япония... - Твоя? - Не дай бог, конечно. Официант, еще один сет суши по-русски! Хамство бесплатно.

Вопреки всем устоявшимся представлениях о мистической литературе, "Манадзуру" - произведение не слишком вписывающиеся в общепринятые рамки. Это скорее "мистический реализм" на пополам с психологической драмой, которые тесно сплетены, как две половинки "инь" и "янь", составляя одно неразделимое целое. "Манадзуру" во многом рассчитана на эмпатию своих читателей, чтобы многое было ясно без лишних слов и осталось следить только сюжетом, словно блуждающем в темноте. В его сюжете нет определенной линейности, хоть и есть определенная цель, как поиск таинственно пропавшего мужа главной героини много лет назад. Но этот поиск оказывается скорее путешествием в собственные уголки подсознания и воспоминаний, вход к которым лежал через Манадзуру.

Что же такого таит в себе безлюдное побережье курорта Манадзуру? Штормовые серые воды, омывающие каменистый, серый берег, на котором нет ни одной живой души и полно призраков, снова и снова проживающих свою историю. Место сулит дать ответы на мучающие вопросы, а создает эффект забвения. Манадзуру не отвечает, оно хранит.

Кэй потеряла мужа много лет назад, и теперь вместе со своей матерью растит маленькую дочку Момо. Три женщины, где каждая переживает свою боль, которая проистекает из этого злополучного события. Бабушка понимает больше, чем говорит, но часто она та гармония, которая настраивает лад между отдаляющимися со временем дочкой и внучкой. Момо только учится жить со своими внутренними демонами, но исчезновение отца беспокоит девочку не меньше. Все сходится на Кэй, которая не знает, но должна вспомнить все предпосылки к исчезновению Рэя, не для того чтобы найти его, а чтобы хотя бы отпустить и начать жить дальше. Манадзуру ли прислало женщину к Кэй или сама Кэй вызвала эту женщину, чтобы та привела ее в Манадзуру? Я склоняюсь ко второму, так как диалог с женщиной, во многом это первые шаги к возможности задать первые вопросы самой себе, т.е. это не призрак в привычном нам значении и какое-то потустороннее существо, это и есть проекция самой Кэй, собственная галлюцинация. Манадзуру - это шанс избавиться от боли, которую со всех сторон насадила жизнь: жизнь течет также стремительно, как вода и ничто не остается прежним - дочь взрослеет и уходит в свою жизнь, чтобы переживать свою боль; любовь, как бы бурно она не начиналась, имеет свойство однажды совсем обмельчать и уйти, явив пересохшие берега; воспоминания и мгновения, которые, казалось будут всегда, начинают приобретать вид снов. Хочется или нет, иногда от прошлого требуется избавляться, как от старой кожи, чтобы просто жить дальше. Как бы снова больно это не было.