Питаясь отчасти иудаистской традицией спора человека с Богом, отчасти традицией русского юродства, лирический субъект Блаженного ожесточенно упрекает Бога за страдания слабых и невинных (не только людей, но и животных)
(с) wikipedia
Стихи Ваши читаю и перечитываю. Давно уже не радовался ничьим стихам так, как Вашим
(с) Арсений Тарковский
Этот медленный танец частиц мироздания, Потерявших однажды судьбу, Где танцуют с завязанными глазами - Кто на воле, а кто и в гробу.
Этот танец танцуют, забыв все на свете, - И его никому не прервать, Этот танец танцуют умершие дети - Ах, как хочется им танцевать!..
Мертвые частицы мироздания - дети, мертвая мать и отец, мертвые птицы, кошки... Или все-таки живые? Обращающие свои глаза к небу, к Богу. А Бог — не Бог мертвых, но Бог живых. Бог не только человеков, но и всякой малой твари — собаки, кошки, пичужки. Здесь, как и во многих других частностях поэт видимо не следует строго церковному догмату, но зато вторит детям, детским слезам над всеми Мурками и Шариками (как над родными братьями и сестрами) и еще тоске, которую мы можем видеть в глазах животных:
Моление о кошках и собаках, О маленьких изгоях бытия, Живущих на помойках и в оврагах И вечно неприкаянных, как я.
Моление об их голодных вздохах... О, сколько слез я пролил на веку, А звери молча сетуют на Бога, Они не плачут, а глядят в тоску.
Они глядят так долго, долго, долго, Что перед ними, как бы наяву, Рябит слеза огромная, как Волга, Слеза Зверей... И в ней они плывут.
Они плывут и обоняют запах Недоброй тины. Круче водоверть - И столько боли в этих чутких лапах, Что хочется потрогать ими смерть.
Потрогать так, как трогают колени, А может и лизнуть ее тайком В каком-то безнадежном исступленье Горячим и шершавым языком...
***
О котенок, глаза твои стали глазами Всех замученных, стали глазами всей боли Затаившейся в грозных углах мирозданья, - О, доколе, Господь, эта мука — доколе?..
О, доколе себя загораживать сиро И ловить дождевую слезинку на лапу И томиться безумьем жестокого мира, Где палач мастерит для котенка удавку?..
...Но ведь не было этого, не было этого, - Если кто и ушел, то ушел понарошку, И не надо напрасно на Господа сетовать, Он вернет и отца, и собаку, и кошку.
Но вернуться они, словно после прибытия Корабля из далекого плаванья в небе, Из небесной земли, где ни кровопролития, Ни вражды, где у каждого избранный жребий.
Да, временами зеркало затуманивается. И выступают трещины, царапины — сомнения (Жизнь - все измяла, исковеркала// Перевернула вверх ногами,// И я гляжу в себя как в зеркало// С потрескавшейся амальгамой) Если взять любую догму и любую человеческую душу со всеми ее движениями — полной идентичности, вполне возможно, не получится. Так что все эти случаи, когда скорбь обрывает крылья надежде, когда поэту в Боге чудится враг, а во враге — бог (Отец, ты меня породил// Веди же меня за собою // Туда, где Господь впереди // Стоит с топором для убоя) - в сущности, только правда о человеческой душе, о ее метаниях в собственной широте и пустоте.
Но не волк я, не зверь - никого я не тронул укусом; Побродивший полвека по верстам и вехам судьбы, Я собакам и кошкам казался дружком-Иисусом, Каждой твари забитой я другом неназванным был.
...Если буду в раю и Господь мне покажется глупым, Или слишком скупым, или, может, смешным стариком, - Я, голодный как пес, откажусь и от райского супа - Не такой это суп - этот рай - и Господь не такой!..
И уйду я из неба - престольного божьего града, Как ушел от земли и как из дому как-то ушел... Ухожу от всего... Ничего, ничего мне не надо... Ах, как нищей душе на просторе вздохнуть хорошо!..
***
Опять я нарушил какую-то заповедь Божью, Иначе бы я не молился вечерней звезде, Иначе бы мне не пришлось с неприкаянной дрожью Бродить по безлюдью, скитаться неведомо где.
Но детская слеза, по словам самого поэта, растворяет всё. Всю взрослую горечь:
"Я всегда ощущал, что реальный мир насквозь пронизан сатаною. Философ Кьеркегор говорил поэтому, что сатана побеждается сатаною. Именно так я и пытался изнутри, оборотившись им самим, одолеть его. Одного Христа мне в моем творчестве не хватило бы. Но даже в самых сатанинских стихах я растворял его дух детской слезою, детской иронией. А без сатаны творчество будет одноликим, однобоким - без корней останется древо познания добра и зла".
«В мирской жизни каждый шаг - искушение. Жизнь задает человеку столько вопросов... И мы обращаемся к Богу. Но, увы, не всегда получаем ответ. В мире, где были Освенцим, Майданек, поневоле призываешь к ответу. А затем понимаешь каким-то высшим умом, что неисповедимы пути Господни... Надо примириться с тем, что все это непостижимо. Никто не может сказать: "Я обрел истину". Христос - истина, но эта истина от нас очень далеко отстоит. В каком-то плане она нам доступна, а в каком-то...»
И даже минимальный запас стихотворных приемов не мешает радости от встречи с такими стихами, которые сам Айзенштадт называет «молитвой» и «исступленными строчками». Не потому ли при его жизни они почти не печатались? Слишком личное... слишком откровенное... Слишком искреннее... Вы слышали когда-нибудь как шумит дерево на ветру? Если нет, то послушайте. Или почитайте стишки. Кажется, это почти одно и то же.
39 понравилось
