Хрестоматия этики и психологии семейной жизни
Юрий Куранов (1931 - 2001). Еще одно позабытое имя. Хотя в областном масштабе его, его нет-нет, да и вынут из пыльного сундука краевой литературы. Не так давно, месяца два назад, 5 февраля, ему могло бы исполниться 90 лет, но никто не вспомнил. Да и с чего бы? Идеологически, ярко, по-депутатски, он себя в литературу не вписал. Не был ни диссидентом, ни литературным генералом, которого нет-нет, да вспомнят ненароком в качестве яркого примера совписа, то есть хотя бы в худом контексте. Дебютировал Куранов как поэт. Общение с Паустовским наверняка повлияло на творческую манеру. И есть такое ощущение, что застрял в итоге благодаря этому Куранов где-то между лирическим русским рассказом и вполне традиционной колхозной советской повестью. Печатался в советское время довольно много. Душа лежала в большей степени к малой форме (рассказы, миниатюры), мастером которой и считался («Тепло родного очага», несмотря на странность формата это подтверждает). Романов было всего два, один из которых, про Раевского, вышел уже после 1991 года в известной многотомной армадовской серии исторических книг. Воззрений придерживался почвеннических и патриотических. Неудивительно, что в последние годы качнуло его, как и многих, в сторону православия. Но религиозности он не был чужд, насколько я могу судить, даже по данной книге, и в советские годы. Хотя… эпоха стояла уже перестроечная, и многого в своих взглядах уже можно было не стесняться. Впрочем, я больше гадаю, чем знаю. Элементарная нехватка сведений. Истории советской литературы, внятной, обширной, то есть не скачущей по общеизвестным верхам, у нас нет, и уже вряд ли будет. «Тепло родного очага» (1986) - книга необычная. Не знаю по какой причине принято говорить о ее эссеистичности. Эссе предполагает размышление, рассуждение, движение мысли, ее развитие. Здесь мысль само собой есть и достаточно простора для того, чтоб читатель мог о том, о сем поразмыслить. Но она дана уже в готовом виде, как вывод, тезис, нуждающийся в иллюстрации и подтверждении (из них, собственно, и сложена книга). Есть плоды ума, убеждения, представление о теме, нет процесса мышления. Я не чувствую в книге ни неопределенности, ни неясности, столь необходимых для тревожного поиска, без которого невозможно эссе. Напротив, в ней все довольно четко, она хорошо структурирована и мы, словно в учебнике по этике и психологии семейной жизни, переходим от одного аспекта темы к другому. Нехватка эссеистичности проявляется и в форме. Ну да книга предельно свободна в этом отношении, чем пленяет несмотря на некоторые изъяны. Сочетание свободы и выстроенности. Но здесь нет никакой особой философии: очерк соседствует с портретом и житейскими историями, мемуарами самого автора, перемежаемыми наставлениями, предположениями явно дидактического характера, поэтическими цитатами и полновесными рассказами-миниатюрами. С точки же содержания понятно, почему книга определена как лирическая повесть. Ну, лирика, понятно, любовь и ее производные. Почему же повесть? Да потому что при всей пестроте тематически книга представляет собой повествование, рассказ на заданную тему. То есть опять-таки не эссе. И все же если с определением «лирическая» все понятно, термин «повесть» не принимаешь. Повесть всегда крепко сбита, в ней есть цельность. Книга Куранова слишком пестра. Она напоминает тематическую хрестоматию, составленную из текстов одного автора. В этой форме хрестоматии сила и слабость книги. С точки зрения формы, она действительно интересна. Живое доказательство того, что разнообразие не возбранялось в советской литературе, а подход к тексту, сочетающий нон-фикшн, автофикшн и художественную прозу, изобретен не сегодня и даже не вчера. Одна лишь проза и вправду была бы слишком узка для обширного перечня подымаемых в книге вопросов – любовь и верность, брак и дети. Наконец, проза эгоистична, независимо от того, зациклена ли она на авторе или на читателе. Ее аудитория – индивид. Она слишком далека от церковных кафедр и стадионов. Мышление в образах, свойственное художественной литературе, слишком уводило бы от задачи. Эстетика слишком заслонила бы этику. Куранов, такое во всяком случае впечатление, хочет в своей книге в большей степени наставлять, чем изображать. Но поскольку первое все-таки лучше делать в картинках, нехудожественное сменяется художественным. И наиболее удачные моменты книги те, в которых Куранов вспоминает о своем писательском призвании. Хрестоматия ведет не только к хрестоматийности в форме, но и в содержании. «Тепло родного очага» рождает смутное ощущение чего-то знакомого, слышанного и читанного, веет знакомым духом. Ба, да это ж «Выбранные места из переписки», только о браке. Нам с детства твердили об учительской миссии русской литературы. Но многие неправильно поняли. Учительство не есть поучительство. А у нас все поворотилось только в эту, не лучшую сторону. В поучении же мы очень слабы. Это самая страшная болезнь отечественной литературы последних десятилетий. Смысл национальной традиции видится в нудном и неоригинальном менторстве, изречении прописных истин елейным, сладким голоском. В книге Куранова элемент этого тоже присутствует. Уже одно название кажется приторным и кого хочешь отвратит от желания заглянуть внутрь. Хотя книга отнюдь не безнадежна и небесполезна во всех смыслах этого слова. Многие вставшие на путь поучения мнят себя не то митрополитами Илларионами, не то Мономахами, в итоге кончается все одним и тем же, опять размахнулся Хлестаковым. Так же, как и в случае с Гоголем, книга Куранова оставляет двойственное впечатление. С одной стороны оригинальность в плане структуры и выражения, общего замысла. И некоторая поверхностность, беспомощность на выходе, в самом содержании. Картинки «русских женщин» (добродетельную семью иллюстрирует семейство Баха) приведенные в пример для следования добродетельности, рождают неловкое чувство: тебя словно посадили в школьную комнату, в начальные классы и строгий учитель пытается вдолбить в тебя прописные истины и натужное восхищение семейным и супружеским подвигом. Дыхание культуры. Воспоминания обрушиваются на тебя. Сколь же мало мы знали. Сколь узок был кругозор. Мы мало знали, но нам и мало нужно было, чтоб понять многое. Из этого небогатого минимума делались твердые выводы. Не то чтобы они были неверны, но очень уж односложны и декларативны. Куранов пытается развернуть многомерность и неоднозначность семейных отношений, последствий незавязавшихся или сложившихся неверно связей. Но избранная манера разговора о них в виде тематических эпизодов, лишь приподнимает завесу над сложностью, а не раскрывает ее в полной мере, чтобы мы обрести необходимую простоту и ясность в тонких и возвышенных вопросах семьи, любви и брака, оставленных детей и жен. Книга-введение в воспитание чувств? Это неплохо. Но когда же начнется основная часть? Семья требует верности и оседлости, надежности. Все это правильные вещи. Но до чего скучно все это вброшено на уровне исторического документа и тихих авторских пасторских увещеваний. Ученическая тоска охватывает тебя и клонит в сон. Правильное не должно быть пошлым. Книга Куранова не лишена некоего благоговейного трепета. Ну как же, священные вопросы, высокие материи. Спору нет. Но нынче эта благоговейность стала давно уже символом пошлости и лживости, откровенного ханжества. Поэтому читаешь курановские предложения с ощущением скрытого недовольства «ну вот, опять, повторенье – мать ученья» и скепсиса. Спасают художественные врезы. Они сообщают книге необходимую конкретику, не позволяя ей окончательно свалиться в область чистого нудного назидания. Задача литературы, если и поучать, то показывая. И Куранову удается как раз это. Вроде бы нормальные рассказы, очень-очень художественный автофикшн. «Движение и шелест снегопада» (сладко ли чужое ворованное счастье?), «Неожиданное знакомство» (в кругу чужой семьи), «Уплывающие острова» (оставленные дети, эти бедные одинокие мальчики, ждущие затерявшуюся где-то маму, я и сам был таким, но совсем не надолго, а тут на всю жизнь). Но до такого уровня многим нынешним, особенно тем, что на слуху, как до неба пешком. Однако несмотря на всю неудачность фьюжна, в какой-то мере Куранову следует сказать спасибо. Его книга показательна на фоне современных споров – вымысел или документ. Прекрасно видно, что если художественное заставляет автора мобилизовать все силы, то за его пределами напротив текст выглядит дряблым и несобранным, лишенным концентрации воли, мысли и чувства. Нас пытаются взять не силой образа, а интонацией с человечинкой, прямой атакой в лоб. И она не проходит. «Тепло родного очага» - книга очевидно из другой эпохи, но не потому что мыслит пышно и правильно. А потому что сосредоточена на совершенно другом круге проблем, актуальном лишь для общества, в котором есть такая возможность отодвинуть в сторону текущую повестку и поговорить о серьезных вещах, по-взрослому, не стесняясь громких слов и не впадая в детский цинизм. При всех своих недостатках, она - голос нормальности, и листаешь ее с печалью, виден неверный курс, но видно сколь по-человечески выглядят авторские ошибки. Они от добрых намерений и искренности.
10 понравилось
