1001 способ вербовки классиков
На обложке книги историка Марии Михайловны Громыко обычный, на первый взгляд, рисунок.
Мы видим на заснеженном пространстве два силуэта, закутанных в шубы. Сильный ветер гнет ветви деревца и очень может быть, что лютый мороз одолевает этих особ в шубах, махающих руками вслед двум удаляющимся повозкам, запряженным тройкой лошадей.
Наверняка вам зевается, читатель?
Да?
А мне кажется, что мы на пороге интереснейшего триллера с налетом некой конспирологии.
Итак, не будем томить читателя долгими вступлениями и сразу ответим на ряд вопросов.
Время действия сей картины - январь 1850 года.
Место действия - пригород Тобольска.
Две укутанные фигуры посреди поля - это дочь тобольского прокурора Мария Дмитриевна Францева и последовавшая за своим мужем в Сибирь жена декабриста Наталья Дмитриевна Фонвизина.
А махают они вслед удаляющимся саням, на которых перевозят из Тобольска в Омск осужденных на каторгу особо опасных государственных преступников - Дурова и Достоевского.
Давайте же скорее откроем книгу из серии ЖЗЛ Леонид Гроссман - Достоевский и процитируем историю этого прощания.
И тут же сравним текст Гроссмана с еще одной биографией Достоевского вышедшей в этой же серии ЖЗЛ примерно через двадцать лет за авторством Юрия Селезнева Юрий Селезнев - Достоевский
Мы можем наблюдать, что в книге Селезнева не цитируется основной источник - воспоминания Францевой, да и автор спутал ее с Анненковой, которой и вовсе там не было.
Ну а теперь друзья, давайте откроем третью биографию Достоевского, изданную уже в наше золотое время свободы и демократии. Только, правда, название серии не изменилось. Все та же ЖЗЛ - Людмила Сараскина - Достоевский
"А на дороге в Омск, за Иртышом, в семи верстах от Тобольска, на тридцатиградусном морозе ссыльных ожидали Фонвизина и Францева. "Мы заранее вышли из экипажа и нарочно с версту ушли вперед по дороге, чтобы не сделать кучера свидетелем нашего с ними прощания". Один из жандармов конвоя обязался передать инспектору кадетского корпуса полковнику И.В. Ждан-Пушкину письмо Фонвизиной. "Из-за опушки леса показалась тройка с жандармом и седоком, за ней другая; мы вышли на дорогу и, когда они поравнялись в нами, махнули жандармам остановиться, о чем уговорились с ними заранее. Из кошевых выскочили Достоевский и Дуров... Одеты они были в арестантские полушубки и меховые малахаи, вроде шапок с наушниками; тяжелые кандалы гремели на ногах. Мы наскоро простились с ними... и успели только им сказать, чтоб они не теряли бодрости духа, что о них и там будут заботиться добрые люди."
А вот это описание сцены прощания читается намного интереснее предыдущих двух. В тексте "вдруг" возникает "таинственный жандарм" из конвоя, предстающий перед нами в качестве почтальона, передающего письмо Ждан-Пушкину.
Все биографы Достоевского почти всегда опираются на воспоминания Францевой (всем настоятельно рекомендую к прочтению), опубликованных в журнале "Исторический вестник". И для полноты картины нам осталось процитировать непосредственного свидетеля увоза Достоевского в Омск - Марию Францеву.
Для тех, кому трудно читать старый текст с "ятями", оставим его несколько адаптированным к нашим языковым реалиям.
Узнав о дне их отправления, мы с Натальей Дмитриевной выехали проводить их по дороге, ведущей в Омск, за Иртыш, верст за семь от Тобольска. Мороз стоял страшный. Отправившись в своих санях пораньше, чтоб не пропустить проезжающих узников, мы заранее вышли из экипажа и нарочно с версту ушли вперед по дороге, чтоб не сделать кучера свидетелем нашего с ними прощания; тем более, что я должна была еще тайно дать жандарму письмо для передачи в Омске хорошему своему знакомому, подполковнику Ждан-Пушкину, в котором просила его принять участие в Достоевском и Дурове.
Долго нам пришлось прождать запоздалых путников; не помню, что задержало их отправку, и 30-ти-градусный мороз порядочно начинал нас пробирать в открытом поле. Прислушиваясь беспрестанно к малейшему шороху и звуку, мы ходили взад и вперед, согревая ноги и мучаясь неизвестностью, чему приписать их замедление. Наконец, мы услышали отдаленные звуки колокольчиков. Вскоре из-за опушки леса показалась тройка с жандармом и седоком, за ней другая; мы вышли на дорогу и, когда они поаовнялись с нами, махнули жандармам остановиться, о чем уговорились с ними заранее. Из кошевых (сибирский зимний экипаж) выскочили Достоевский и Дуров. Первый был худенький, небольшого роста, не очень красивый собой молодой человек, а второй лет на десять старше товарища, с правильными чертами лица, с большими черными, задумчивыми глазами, черными волосами и бородой, покрытой от мороза снегом. Одеты были они в арестантские полушубки и меховые малахаи, в роде шапок с наушниками; тяжелые кандалы гремели на ногах. Мы наскоро с ними простились, боясь, чтобы кто-нибудь из проезжающих не застал нас с ними, и успели только им сказать, чтоб они не теряли бодрости духа, что о них и там будут заботиться добрые люди. Я отдала приготовленное письмо к Пушкину жандарму, которое он аккуратно и доставил ему в Омске."
Подытожим наши сравнения. Абсолютно все авторы самой популярной биографической серии ЖЗЛ почему-то проигнорировали последнее предложение из воспоминаний Францевой и не процитировали его.
"Я отдала приготовленное письмо к Пушкину жандарму, которое он аккуратно и доставил ему в Омске."
На уровне догадок поразмышляем и ответим себе на вопрос, почему они не рассказали о помощи жандармов и переданном письме. Ну, в советское время это замалчивание понятно. Как тут расскажешь о помощи жандарма, если носители "голубых мундиров" всегда ассоциировались у советского человека со стражем самодержавия. А как расскажешь об этом в наше время? Что же тогда будет с "ореолом мученичества" Достоевского на каторге, когда его бедного, заставляли подметать омские улицы, если народ узнает, что ему помогали даже жандармы? Да вдобавок к жандармам, дочь тобольского прокурора Францева и родственница сибирского генерал-губернатора Горчакова - Фонвизина! Я заинтересовался данной историей из-за того, что на страницах книги Марии Громыко впервые увидел полное и без купюр цитирование воспоминаний Францевой. Уже только за этой нужно сказать автору сего труда огромное спасибо! А ведь прям картина маслом получается. В тобольской пересыльной тюрьме Дуров и Достоевский пребывали несколько дней. Здесь они встретились и познакомились с Францевой и Фонвизиной. Ладно, понятно, Францева в то время была дочкой тобольского прокурора, а Фонвизина родственницей генерал-губернатора и соответственно все двери (в том числе и острог) были для них открыты. И поэтому встреча с государственными преступниками в тобольской тюрьме не представляется чем-то из ряда удивительного и уникального. Но, вот, помогающие осужденным на каторгу государственным преступникам жандармы - это конечно удивляет. Эти люди больше 20 лет стоят на страже монархии и борются со всяким инакомыслием, которое хоть что-то лопочет о свободе, республике и конституции. И вот они по мановению рук двух женщин останавливаются в тобольском поле, а один из них, не убоявшись огласки передает от Францевой письмо Ждан-Пушкину. Почему? Давайте поразмышляем. Предположим, что это была боязнь местных жандармов перед местными царьками, которых в данном случае представляли Францева и Фонвизина. А еще предположим, что некоторые люди из корпуса жандармов были Людьми и симпатизировали и помогали любому общественному движению, направленному против крепостного права и монархической деспотии. Повторим, что это лишь предположения, а не утверждения и если вам что-то не по нраву - сделайте свое. Кстати, как уверяет автор сего труда, Н.Д. Фонвизина чуть ли не единственный человек, кто писал Достоевскому в омский острог.
"Наталья Дмитриевна была чуть ли не единственным человеком, который писал Достоевскому во время пребывания его на каторге."
Для понимания личности Фонвизиной вновь обратимся к воспоминаниям Францевой, которая прожила рядом с ней приличную часть своей жизни.
"Она была замечательно умна, образована, необыкновенно красноречива и в высшей степени духовно-религиозно развита. В ней так много было увлекательного, особенно когда она говорила, что перед ней невольно преклонялись все кто только слушал ее. Она много читала, переводила, память у нее была громадная; она помнила даже все сказки, которые рассказывала ей в детстве ее няня, и так умела хорошо, живо картинно представить все, что видела и слышала, что самый простой рассказ, переданный ею, увлекал каждого из слушателей. Характера она была чрезвычайно твердого, решительного, энергичного, но вместе с тем необычайно веселого и проста в обращении, так что в ее присутствии никто не чувствовал стеснения. Высокая религиозность ее проявлялась не в одних внешних формах обрядового исполнения, но в глубоком развитии видения духовного; она в полном смысле слова жила внутренней, духовной жизнью. Читала она всевозможные духовные книги, не говоря уже о Библии, которую знала всю почти наизусть, читала творения св. отцов нашей православной церкви и писателей католической и православной церквей, знала немецкую философию, к тому же обладала еще необыкновенно ясным и глубоким взглядом на жизнь.
С ней редко кто мог выдержать какой-нибудь спор, духовный ли, философский или политический. Как бывало мудро и глубоко умела она соединить мировые события с библейскими пророческими предсказаниями. Не раз приходилось ей развивать архиереям такие евангельские истины, к которым они сами не вникали, и поражать их глубиною своего духовного видения. Один из тобольских архипастырей настолько поразился ее знаниями, что заставил ее написать объяснение на молитву «Отче наш», которое до сих пор сохранилось."
Из текста Францевой можно узнать, что Фонвизина была чуть ли не профессором богословия своего времени и в силу своей начитанности могла переспорить и обратить в свою веру любого собеседника. А теперь вспомним, друзья, о чем я говорил буквально пару минут назад. Как звали того единственного человека, кто через письма разговаривал с Достоевским на протяжении всей его четырехлетней каторги? Вы поняли, куда я клоню? Давайте представим такую фантастико - конспирологическую версию. Умная челядь, окружавшая трон Николая I, решает взять под свое крыло талантливого, но раз оступившегося писателя. После каторги он может хорошо послужить на благо монархии и будет сильно влиять на умы молодых людей, если его исподволь обратить в нашу веру. В веру монархии, панславизма и консерватизма. А инструментом нашего внедрения послужит духовное одиночество Достоевского и религиозность будущего русского классика. И поэтому негласное опекунство Достоевского поручается Фонвизиной. И именно поэтому она единственный корреспондент, чьи письма доходят до Достоевского на каторге. Здесь, в Омске, под невидимым давление сильных мира сего, происходит его "перерождение" и переход из стана справедливых социалистов в ряды верноподданных консерваторов. О Достоевском написаны тысячи книг и еще больше научных статей, но об этой версии я нигде не слышал и предположил ее после внимательного чтения книги Марии Громыко. Каюсь, моя беда, люблю не только читать, но и размышлять при чтении, хотя эта дурная привычка уменьшает количество прочитанного. Еще удивляет, что у такой интересной книги мало читателей. Например, здесь опровергается миф созданный А.Е. Ризенкампфом (его письмо вошло в двухтомник "Достоевский в воспоминаниях современников" и в 86-й том "Литературного наследства"), что якобы Достоевского высекли за его нерадивость и именно из-за этого у него начались припадки эпилепсии.
"Отношение же к Ф.М. Достоевскому было полно особого сочувствия. Могу засвидетельствовать со слов самого Ф.М., что ни на каторге, ни в бытность его бессрочным солдатом его никогда никто из начальства или товарищей каторжников, или солдат - пальцем не тронул, и все появлявшееся об этом в печати - несомненный вымысел. Как часто мне приходилось слышать предположения, что телесные-то наказания будто бы и довели Ф.М. до припадков, и эта легенда так и осталась в умах многих" (из воспоминаний А.Е. Врангеля).
В своем письме к брату Михаилу Достоевский рассказывает о добрых людях, помогавших ему в Омске.
"Если б не нашел здесь людей, я бы погиб совершенно... Брат, на свете очень много благородных людей".
Практически вся книга Громыко посвящена этим "благородным людям", окружавшим и оберегавшим Достоевского в трудные минуты омской каторги. И.В. Ждан-Пушкин - инспектор в омском кадетском корпусе. Именно ему отсылалось письмо через жандарма. Служащий штаба военных инженеров Омска - К.И. Иванов. Доктор омского военного госпиталя И.И. Троицкий. А.А. Аполлонов - старший фельдшер военного госпиталя. Комендант Омска де Граве со своей супругой А.А. де Граве. Юрист и будущий дипломат А.Е. Врангель. Семейства Фонвизиных, Францевых, Анненковых. Как мы видим, друзья, нам бы столько сочувствующих, сколько было у Федора Михайловича. Естественно, книгу Громыко рекомендую всем, кто хочет разобраться в личности русского классика. Много цитат из воспоминаний со ссылками на источники, библиографический аппарат в наличии, в общем достойный историко - литературоведческий труд. Кстати, мне он показался настолько информативным и интересным, что после первого прочтения, я тут же взял и перечитал его еще раз.
63 понравилось
