Радикальный субъект и его дубль

Пожалуй, это самая откровенная книжка Дугина, почему -- чуть позже. Дугинская историософия в двух словах такова: всемирная история состоит из трех парадигм; в начале была Традиция (Премодерн), потом ее в 1789 г. убил злой Модерн, а того, в свою очередь, в конце 1970-х укокошил Постмодерн.
Сегодня, осколки Традиции должны собраться и дать последний бой. Делается это так: осколки Традиции залезают в лагерь к врагам, апдейтят себя там по последнему слову техники (это называется "модернизация без вестернизации") и потом бьются с супостатами в Последней Битве.

Все было бы хорошо, но тут Дугин вдруг признается, что однажды шел по заснеженной Москве, и вдруг его осенило, что на самом деле ВСЁ БЫЛО НЕ ТАК. А как? Дугин задается вопросом: зачем надо было убивать такой прекрасный Премодерн, сидели бы все в Раю архетипов и были счастливы... Если бы такой вопрос задали Св. Максиму Исповеднику, то он бы ответил примерно так: всю эту спираль парадигм раскрутил Б-г, для того чтобы воплотиться и обожить человека. А по Дугину, все было несколько иначе: акторами всемирной истории являются слепые боги-идиоты, обитатели вселенского Дна; один из них (его звали Радикальный Субъект) решил проверить Рай на прочность и превратить историю в ад, чтобы проявиться в крайней точке деградации, черной кометой на небе без звезд. Ему это удалось, и он рассказал об этом одному-единственному человеку -- тому самому, в заснеженной Москве...

Мне все это напоминает рассказы-ужастики Мамлеева и Лафкрафта, даже у Толкина есть подобные теории о донных богах, их он вкладывает в уста Гэндальфа:

- Расскажи хотя бы, как ты разделался с Барлогом.

- Не именуй его! - Гэндальф вздрогнул, лицо его мертвенно посерело, и он застыл в молчании. - Падал я очень долго, - наконец выговорил он, припоминая как бы через силу. - Я очень долго падал, а тот падал вместе со мной и опалил меня своим огнем до костей. Потом нас поглотили черные воды, и замогильный мрак оледенил мое сердце.

- Бездонна пропасть под Мостом Дарина, и несть ей меры, - глухо произнес Гимли.

- Она не бездонна, она лишь неимоверна, - сказал Гэндальф. - И, однако ж, я достиг ее дна, последней каменной глуби. Но он был со мной; лишившись огня, он сделался скользким и могучим, как огромный удав. И там, в заподземном глухом тупике, мы продолжали бой. Он сдавливал меня змеиной хваткой, а я разил его мечом, и он бежал от меня по извилистым узким проходам, не кирками народа Дарина прорубленным, о Гимли, сын Глоина.

Так глубоко не забивался ни один гном; каменные корневища гор источены безымянными тварями, неведомыми самому Саурону, ибо они древнее его. О тамошнем кромешном ужасе я молчу, чтоб не омрачить дневной свет.