Французские лирики XIX и XX веков

ВИКТОР ГЮГО

НАДПИСЬ НА ЭКЗЕМПЛЯРЕ «БОЖЕСТВЕННОЙ КОМЕДИИ»

Однажды вечером, переходя дорогу, Я встретил путника: он в консульскую тогу, Казалось, был одет; в лучах последних дня Он замер призраком и, бросив на меня Блестящий взор, чья глубь, я чувствовал, бездонна, Сказал мне: – Знаешь ли, я был во время оно Высокой, горизонт заполнившей горой; Затем, преодолев сей пленной жизни строй3 По лестнице существ пройдя еще ступень, я Священным дубом стал; в час жертвоприношенья Я шумы странные струил в немую синь; Потом родился львом, мечтал среди пустынь, И ночи сумрачной я слал свой рев из прерий; Теперь – я человек; я – Данте Алигьери.

ВИКТОР ГЮГО

Снежило. Сражены победою своею, Французские орлы впервые гнули шею. Он отступал – о, сон ужасный наяву! – Оставив позади пылавшую Москву. Снежило. Вся зима обрушилась лавиной. Равнина белая – за белою равниной. Давно ли армия, теперь – толпа бродяг, У нее не знавшая, где вождь ее, где стяг, Где силы главные, где правый фланг, где левый… Снежило. Раненым служило кровлей чрево Издохших лошадей. У входа в пустоту Биваков брошенных виднелись на посту Горнисты мертвые, застыв виденьем белым, И ртом примерзшие к рожкам обледенелым. Гранат, картечи, бомб, сквозь вьюгу, лился сплав, И гренадерский полк, впервые испытав, Что значит дрожь, шагал, дыша в усы седые. Снежило без конца. Свистали ветры злые. По гололедице ступая босиком, Без хлеба люди шли в краю для них чужом. То не были войска, то не были солдаты, То призрак был толпы, какой то сон заклятый, В тумане шествие безжизненных теней, И одиночество, час от часу страшней, Являлось всюду им, как фурия немая…

/«Искупление»/