Дикий плющ. Духовная автобиография дзэнского наставника Хакуина

Я потерял все, поистине все. Я не знал, что делать и куда теперь идти. В конце концов я принял решение отправиться в Рэйсёдзи в Ивасаки и остановиться в тамошнем монашеском зале. Когда я пришел туда, там уже расположилось для своих занятий большое число монахов, более пятидесяти человек. Однако, как ни было прискорбно, все они следовали по сухому и безжизненному пути дзэн "не-рожденного", который занимал в те времена умы множества людей. В течении всего дня, не считая утреннего и вечернего времени принятия пищи, когда исполняются предписанные обязанности, все монахи - и стар, и млад, - составляли длинные, безжизненные ряды, подобные каменным глыбам. Словно гребцы, они сидели, раскачиваясь вперед и назад. Ближе к вечеру их уши уже были навострены в ожидании колокола, возвещающего конец сидения. Тогда монахи располагали свои подушки в ряд и укладывались спать. Перед сном они кричали изо всех сил: "Великий мир и великое счастье! Великий мир и великое счастье!"
Я был единственным, в котором пробудилась бесстрашная решимость. Я дал обет не ложиться на землю даже для отдыха и ни разу не позволил себе вздремнуть. Сегодня, взглянув назад и вновь слыша хоры, поющие в ночи "Великий мир и великое счастье!", я понимаю, что все это было прекрасной возможностью лишний раз убедиться в том, что следует отказываться от всякого сна и отдыха.
Я случайно подслушал разговор нескольких монахов. Они обсуждали меня:
-Как же ему не стыдно. Какой же он тупица и дурень. Он так и не уразумел, что понимание путей великой колесницы и тайна великого мира и счастья могут быть найдены в не-рожденном. Вот почему он всегда смотрит так взволнованно и огорченно. Своей жалостью мы не сможем ему помочь.
Однажды, находясь в покоях настоятеля, я решил объясниться.
-Я вижу, что те, кто пребывают в монашеском зале, считают своим святым долгом только сон и сидение, по добно "сухому древу". Они, несомненно, обречены, и их новое рождение будет ужасно - они окажутся в Аду черной веревки или в Аду рушащихся гор. Не думаете ли вы, что когда это случиться, они станут поминать вас самым горьким словом?
Он ответил, что с моей стороны было бы "нежелательно вмешиваться": то, что я сую нос в чужие дела, отвлекает меня от собственных упражнений, так что я могу даже перестать практиковаться вообще.

• Наставник, неужели ваши глаза открылись именно тогда, когда вы занимались тем же, чем и они? - спросил я тогда.

• Вы являетесь для меня примером. Я подражаю вам и следую за вами, - воскликнул я. -Как же мне следовать вам, если я не обращаю внимания даже на ваши глаза?
• Раньше я просто верил, что настанет такое время, когда произойдет некий прорыв, - сказал наставник, -Я приложил массу усилий, я выполнял сложнейшие упражнения для того, чтобы приблизить его.
• Но почему же тогда вы не допускаете мысли о том, что ваши ученики смогут достичь его, следуя точно таким же путем? - спросил я наставника. - Почему вы не заставляете их соблюдать предписания, которые могли бы открыть им глаза? Если вы предоставите им возможность применять свои собственные приемы и продолжать заниматься тем, чем они сейчас занимаются, их глаза, очевидно, не откроются до

• Тебе следовало бы сосредоточить внимание на собственных глазах, - проговорил наставник. - Вот о чем тебе нужно заботиться. Забудь о чужих глазах.
• О собственных глазах? - воскликнул я. - Вы можете обзавестись сотней камнедробильных молотков, колотить ими без устали целый день, однако вам не удастся даже поцарапать мои глаза.

Внезапно я осознал, что проник в сущность стихотворения, над которым тогда трудился. Наставник Да-хуэй сказал: "Листья лотоса, совершенно круглые, чище, чем зеркало; водные каштаны, острые иглы, острее, чем шило". Словно яркий луч света прорезал тогда тьму. Преисполненный радости, я внезапно споткнулся и упал лицом прямо в грязь. Моя ряса пропиталась ею насквозь, но я подумал только: "Что испачканная ряса по сравнению с этой радостью!" Я повернулся на спину и застыл в грязи без движения.
Но в ту же минуту ко мне подоспели какие-то случайные прохожие. Они в тревоге уставились на меня, лежащего, словно мертвец, на дороге. Ко мне потянулись руки, меня подняли. "Он без сознания?", - шумели голоса вокруг. "Он мертв?" - спросил кто-то.
Когда чувства вернулись ко мне, я радостно захлопал в ладоши и громко захохотал. Мои спасители отшатнулись от меня, на их лицах мелькнуло сомнение. Они воскликнули "Сумасшедший монах!" и разбежались. Так повторилось то, что уже произошло несколько лет назад в Иияма. Так я испытал одно из восемнадцати сатори, о которых я рассказывал ранее

Следует записать еще несколько стихотворений. Слова сами будут приходить ко мне, я же стану просто бросать их на бумагу и сразу же забывать о них.
Прошло немногим более тринадцати дней, и вот теперь я от скуки записываю эти строки. Первая книга в рукописи теперь занимает семьдесят две страницы, вторая достигает шестьдесят одной, а третья - пятьдесят. Всего получается сто семьдесят девять листов, более двух с половиной тысяч стихов, восемнадцать тысяч иероглифов. Но все они не более, чем жалкая подделка под искусство каллиграфа. Тем не менее они являются приношением Дхарме и способны пробудить сознание просветления. Ведь говорится же, что и благородный муж, сказав тысячу слов, может ошибиться, а низкий человек в той же тысяче может высказать одно слово истины. Я записал уже восемнадцать тысяч! О, есть ли среди них хоть одно верное слово?
Какой позор! Мне уже восемьдесят один год, и мой разум не удерживает даже те слова, которые я некогда знал. Рядом со мною находятся два молодых монаха. Прежде, чем взяться за кисть, я попросил их проследить за моими иероглифами. Если хоть один из них окажется неверным, то пусть они покроют меня позором и укажут на ошибку. Этот старый монах не имеет сил даже для того, чтобы осудить самого себя.
Какая жалость, что в эпоху конца закона, в наши последние дни так редко встречаются глубоко понимающие люди. Можно обыскать весь мир и не встретить ни одного такого. Никого, кроме тупиц, не способных отличить простой камень от чудесного нефрита. И я прекрасно понимаю, что люди такого рода, увидев мои записки, воскликнут: "Гм! Эти строки не стоят даже того, чтобы протягивать за ними руку".
Много страниц сокрыто от подобного рода людей в глубине моей неказистой хижины. Ни одно слово в них не способно принести им никакой пользы.
Исполненный почтения, я скромно передаю свои труды тому проникшему в сокровенные глубины благородному мужу. И пусть они помогут ему пробраться через терновые заросли дремучего леса !