Ральф и Шура

«Почему бы и не позволить себе в уходящем году один маленький повод для счастья?» - подумала я и открыла сборник рассказов любимого автора. Не мудрствуя лукаво, развернула книгу на странице с закладкой и нырнула. С книгами Дины Рубиной я всегда ныряю, рассекаю волну рукой, отделяю свою реальность от ее реальности…

Снова маленький чудесный этюд из прошлого, в котором каждый яркий мазок – воспоминание, пережитый, передуманный, перенесенный подчас как болезнь опыт. Ёлка пёстрым пятном застыла в углу, старик прижимает к себе рыдающую внучку, другая, старшая, гневно смотрит на беспощадную родственницу, а в далеком, недосягаемом каком-то закутке начинающая писательница Дина Рубина прикрывает за собой дверь. Слеза на щеке, судорожный взмах плеч, золотой оскал и боль, застывшая во взгляде. Схематично, как и должно в этюде, но смысл предельно ясен. А как все просто начиналось! Дина Рубина соглашается скорее по доброте душевной, нежели по призванию давать уроки музыки соседской девочке Карине. Вот уже год она не играет и не думает о Музыке – этом строгом отчиме, этом божестве, ежедневно требующем в жертву часы титанического труда и полной самоотдачи. Волей-неволей Дина становится свидетелем непростых будней чужой семьи. Мать умерла, отец пропадает на работе, а все трудности быта и присмотр за старым дедом и братом с сестрой ложатся на хрупкие плечи ученицы. Уроки музыки для Карины являются еще одной повинностью, еще одним долгом, и чуткая молодая учительница, наблюдая за безучастно отстукивающей по клавишам ученицей, так живо напоминающей ей саму себя в далёком прошлом, понимает это с самого начала их непростого знакомства… Дина Ильинична сразу предупреждает: эта повесть будет совсем не о ее взаимоотношениях с Музыкой. То будет грустная и смешная повесть… Когда она будет. А «Уроки музыки» пусть и льются на читателя нестройными горькими аккордами, все же о другом. Они о таланте, о призвании, об ошибках. И вот, вглядываясь сквозь строчки в душу рассказчика, я вдруг подумала о том, насколько мой дорогой автор прав, ибо то, о чем она пишет, очень живо горит и болит во мне. Болит всякий раз при взгляде на листы плотной бумаги, акварель, любимую пачку кохиноровских карандашей. Живопись ведь тоже в своем роде жесткий отчим, не терпит посредственных. Можно подтачивать грифель ежедневно, можно расписывать лист за листом…. Но это ли дорога к успеху, к внутреннему удовлетворению, если в тебе нет той самой Искры? Стоит ли продолжать, если попытки так часто ведут к разочарованию? Пока для меня это вопросы без ответа. Пока для меня это барьеры, которые я либо возьму, либо оставлю в стороне уже навсегда.

Сорок незатейливых страниц обернулись глубокой внутренней рефлексией. И вот ты познаешь непростую историю соседского семейства и думаешь, думаешь, думаешь о чужом и своем наболевшем, вспоминаешь вместе с автором события, ход которых хотел бы изменить, да невозможно… Рассуждаешь про себя и этими рассуждениями бередишь собственные душевные ушибы. Ведь за плечами у каждого свой ворох решений. Необратимых. Верных или нет? Никто не ответит, только время все расставит по местам.

Меня подавляла всеобщая талантливость вокруг, и тут надо вернуться к роковой «музыкальности», под знаком которой я просуществовала школьные и консерваторские годы. Это, в общем, приятное, несколько неопределенное определение моих способностей висело тяжким распятием над моим самолюбием. Многие из соучеников были просто талантливы, многие проходили под вывеской способных. Я же неизменно оставалась «музыкальной девочкой». Эта проклятая «музыкальность» шлейфом волочилась за мной от экзамена к экзамену. Всегда было одно и то же: председатель комиссии зачитывает лист с отметками, такая-то – да, техника хромает, да, необходимо тренировать память, но – да, налицо безусловная музыкальность. Четверка с минусом. Я была подвешена на крючок «музыкальности» и болталась на нем, как потрепанный пиджак. Я была простолюдином на светском балу…

Рассказ, безусловно, трогательный и с хорошим финалом, но, как мне показалось, тут важнее образ музыки как прекрасной, но бесплодной мечты, неспособной никого ни от чего защитить и никому подарить настоящего счастья. Хрустальная раковина музыкального училища, "девочки... будущие консерваторки", уроки музыки, необходимые для развития... Но в обычной жизни эти знания вовсе не пригождаются и, возможно, даже мешают. Потому что необходимость выживать слишком груба и конкретна, чтобы в таких условиях заниматься музыкой.

Всегда приятно погрузиться во времена зрелого, развитого социализма — рассказ Рубиной написан в 1983. А проникаем мы с помощью этого рассказа не куда-нибудь, а в интеллигентную советскую семью, где мать-одиночка подрабатывает интеллектуальным трудом на пишущей машинке, как делают это многие героини в интеллигентных фильмах конца 1970-начала 1980-х - например, именно этим занимается любовница главного героя переводчика Бузыкина по имени Алла в «Осеннем Марафоне» (1979).

Рубина использует прием описания происходящего через сознание ребенка — прием чрезвычайно эффектный, дающий автору возможность избавляться от заезженных условных клише восприятия и смотреть на привычные вещи свежими и, я бы сказала, абсолютно инфантильными глазами.

Мать мальчика стоически борется с дефицитом и мечтает позволить себе купить импортное- финское - платье, но также обозначено и поколение этой Марины как послевоенных детей — обозначено через привычные рассказы о соседке бабе Шуре и о бомбежках и прочих несчастьях времен войны. Потому что советский человек, даже по-мещански мечтая о финском платье и о поездке на море, все равно «генетически вышел» из страхов и ужасов войны — во всяком случае, вся советская литература и кинематограф нам это долгие годы внушали. А удивительный персонаж, который, по словам матери мальчика, мужественно не плачет от колючего венка терновника (она имеет в виду Иисуса Христа)— он, конечно, в системе ценностей мальчика поднимается на высшую ступень в виде героического и легендарного "советского партизана".

Мальчик называет свою мать по имени - Мариной, и время от времени она ведет себя так, что он воспринимает ее как подружку. Марина - существо эмоциональное и чрезвычайно сложное, нелинейное: Вот мать была объемной: и круглой и с углами, и шершавой и гладкой, и тихой и громкой - в матери столько всего было понаверчено!

Но, кроме того, мать со своим стоическим подвигом воспитания противопоставляется отцу. Несовместимость этих двух систем ценностей - матери и отца- видно как из вот этого диалога - Ну что ты смыслишь в воспитании, ты хоть Спока читала? - Нет! Зато я читала, чего ты не читал - Чехова и Толстого!.. - диалога, в котором духовность и нелинейность матери противопоставляется крайнему рационализму отца, так и в их отношении к нищему попрошайке, которому мать, с трудом зарабатывающая каждую дополнительную копейку, без колебания подает милостыню, а рациональному отцу даже в голову подобная благотворительность не приходит.

В конце рассказа, после очередного возвращения от "воскресного папы", мальчик провалился в бессознательное полузабытье, и ему чудится, как "Он шел от отца к матери, словно плыл от одного берега к другому. Трудно плыл, как против течения. Мальчик чувствовал, что отец смотрит в спину, а мать смотрит в вихор, выбившийся из-под шапочки." то есть ощущает влияние двух разнородных сил, тянущих его в разные стороны.

Поначалу, размышляя о смысле названия «Терновник», я погагала, что текст, по большому счету, абсолютно бессюжетный — в нем достаточно сумбурно описывается устоявшийся уклад жизни мальчика и его мамы-Марины, и потому только периодическое переключение на вид куста терновника за окном в комнате мальчика позволяет завершить повествование хоть в какой-то более или менее логической точке. Но потом я внимательней вчиталась в финальную фразу рассказа и поняла, что она словно повисает в вечности, намекая на некое неопределенное до поры до времени будущее:

За окном сгустилась темень, и не видать было терновника, и не видать было, как шагает в неизвестные дали самостоятельная и отважная буква "Я"...