Другое Средневековье

`Другое Средневековье` - сборник статей выдающегося французского историка Жака Ле Гоффа, посвященных истории, культуре и ментальности европейского Средневековья.

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,3

14 оценок

5
57%
4
14%
3
29%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 17Хотят прочитать 121

Рецензии

rich_witch
9 февраля 2026
Куда девали детей до того, как их придумали? (никуда, их просто не было).
Третий месяц подряд тяжеленный галеон «Незыблемая Догма» бороздит океанские просторы. Два моряка в напудренных париках, чьи имена история услужливо забыла, по очереди смотрят в подзорную трубу. Они плывут, потому что так надо: открывать!

Позади всё привычное и скучное. Впереди другая сторона всего. Они спорят о шелках и пряностях, готовят речи для туземных королей и томятся предвкушением Неизвестного.

Рассветает, моряки впиваются глазами в линию горизонта, где вот-вот проступят очертания гор, пальм или хотя бы галлюцинаций. Сердца стучат в такт с волнами: сейчас, сейчас, сейчас...

Туман рассеивается и перед ними открывается Детство, невинное и абсолютно неуместное.

Это оно? – тупо спрашивает один моряк у юнги, медленно снимая шляпу.

Так, должно быть, и родилась историческая психология. С растерянного: «Погодите... А это что вообще такое? И куда это они его раньше девали?..»
А куда они его раньше, это Детство девали, и рассказывает Филипп Арьес. И это была одна из лучших прочитанных мною книг за весь период обучения на истфаке.
Первый, абсолютно резонный вопрос, который приходит в голову любой здравомыслящей девушке, воспитанной на идеях, что ребенок это личность, цветок жизни и будущий клиент психотерапевта: а куда вы его, простите, ПРЯТАЛИ?
Филипп Арьес берется нам это объяснить. Но ответ лежит не в пыльных хартиях, а на картинах, поэтому начинаем со следов, оставленных на холсте. Оказывается, дети на европейской живописи появляются поздно и неохотно. А когда уж художник, скрепя сердце (или сердцем?..), изображал отпрыска заказчика или ангелочка, то получался не милый карапуз, а гротескный гомункул: взрослый мужичок с признаками акромегалии, втиснутый в детские одежки.
Смотрим на иллюстрацию из Евангелия Оттона Третьего:
Гравюра того же века:
Как видим, дети это взрослые в масштабе 1:3, с печатью всех мирских забот на лице. Умилительно, не правда ли?
И не было тогда такого понятия «особая детская природа». Не было знания, что дитя это какой-то отдельный, странный организм со своими законами. Само слово «ребенок» болталось без точного значения.
Например, в средневековой Германии (и до начала 20 века) слово ребенок было синонимом понятия дурак. То есть, по мнению наших предков, ребенок был не столько невинным херувимчиком, сколько несмышленышем, полуфабрикатом, которому не хватает главного — взрослого разума. Маленький дурачок, болтающийся где-то на периферии большого взрослого мира, пока не дорастет до чего-то путного.
Жутковато? Еще бы. Современные люди, помешанные на раннем развитии, детских травмах и правах ребенка, смотрят в историю, а оттуда, из темноты средневековья, нам дружелюбно машет рукой маленький «дурачок» в одежде взрослого, уже готовый к труду и обороне. Или к тому, чтобы его проигнорировали как данность.
При чтении книги очень рекомендую еще и находить те источники, которые Арьес упоминает, ибо за просмотром картин много нового для себя откроете еще и из истории (тёмных) искусств.
Но когда я уже почти смирилась с мыслью, что мои предки были если не чудовищами, то уж точно людьми с очень специфическим чувством прекрасного (ребенок = дурак, помните?), Арьес пишет дальше. Оказывается, Детство появляется не просто так, а под влиянием «социальных институтов». То есть, грубо говоря, когда обществу стало скучно (или оно немного разбогатело), чтобы позволить себе такую роскошь, как сюсюканье.
Представьте себе: где-то между Ренессансом и Просвещением, в уютных гостиных происходит настоящая революция (без коммунистов и на том спасибо). Взрослые внезапно обнаруживают, что маленький «дурачок» в чепчике не недоразумение, а мимимишный объект. Так рождается «раннее детство», но не как этап, а как семейное хобби и главные его скрепы «нежение» и «баловство».
Вот оно, начало конца! Родители внезапно осознают, что дитя это просто хорошенький, забавный малыш. С ним можно развлекаться. Не он для вас обуза, а вы для него аниматоры! С удовольствием играть, попутно «уча и воспитывая» (о воспитании много жутких страшных глав, особенно про кексуальное воспитание).
Арьес называет это первичной, «семейной» концепцией детства. И да, именно в такой тепличной атмосфере расцветает то, без чего мы теперь не можем представить досуг: страсть наряжать детей. Баловать. Нежить. Превращать их в демонстрационный проект родительских амбиций и сентиментальности.
Выходит, что наше священное, «естественное» материнское «а кто у нас такой хорошенький малыш?» на самом деле исторический продукт досуга. Мы, получается, не открыли детскую невинность, а придумали её как оправдание для того, чтобы повозиться с чем-то трогательным и беспомощным. Весь культ милоты, индустрия плюшевых мишек и платьиц с оборками: прямое следствие того, что несколько столетий назад европейской буржуазии вдруг стало с чем коротать долгие вечера у камина.
Ну а затем, прошу любить и жаловать — гуманная педагогика с циркулями, моралью и железной дисциплиной. Ура, товарищи!
Ну что, наигрались? Понанежились? Теперь пора из «пупсика» делать Человека (с большой буквы, разумеется, и строго по утвержденному трактату). Семейный будуар оказывается слишком тесен и душен для грандиозных социальных проектов. И вот уже не мама с ленточками, а школьный учитель с указкой и сборник правил благородного поведения ведет нашего героя к светлому будущему.
Хотя, конечно, если вдуматься, это был грандиозный прогресс. Да, дитя перестали считать просто дурачком или забавным домашним животным и признали материалом. А раз материал, то его нужно правильно обрабатывать, лепить, формировать (прости господи). Обтесывать грубые детские края, чтобы получился идеальный гражданин, христианин или, на худой конец, просто приличный человек.
Появляются школы, возникает идея моральной и интеллектуальной изоляции ребенка от развращающего мира взрослых, чтобы эта самая обработка шла без сбоев.
По факту, милосердием по тем меркам. Потому что «сносное детство» это ведь не когда тебе покупают конфету, а когда тебя перестают считать неодушевленным предметом или придатком к родительскому имуществу. У твоего существования появляется смысл, пусть навязанный и тотально контролируемый (ничего не напоминает?..). Детей не просто терпят до тех пор, пока не вырастут, а готовят к Взрослости. Пусть жестко и скучно, с постоянными внушениями о твоей греховности и несовершенстве, но дети уже какой никакой проект, а не брак производства.
Так что да, ура. Детство стало более-менее сносным, его перестали игнорировать и начали тиранить. Но, как говорится, лиха беда начало. По крайней мере, детей заметили, взяли на карандаш. И вывели на дикий, извилистый путь, который в итоге приведет к фрейдизму, правам ребенка и осознанию, что «внутренний ребенок» это исторически сложившаяся сущность со своими травмами, накопленными как раз в процессе этого самого «спасения» и «формирования».
А что дальше? Семья отыграла в «нежного пупсика», педагоги натянули на ребенка строгий мундир «формируемой личности», и, казалось бы, иерархия установлена. Детство вроде как открыли, оцепили и поставили на поток. Ан нет. История приготовила ещё один поворот.
Как водится, случилось это на руинах. Первая мировая война не просто перепахала поля Европы, но взорвала саму идею плавного и осмысленного взросления. Из окопов и абсурдной бойни выползло «потерянное поколение» и с ним явился феномен «молодёжного сознания». Юность перестала быть просто подготовительным этапом к солидной, бородатой зрелости, а стала Привилегией проклятых. Возрастом, который видел истину, а истина была уродлива.

Так, на смену эпохе, не знавшей юности, пришла эпоха, в которой юность стала наиболее ценным возрастом.
А это он, наш современный невроз, вылупившийся из шинели Ремарка и Хемингуэя: «Все хотят вступить в него пораньше и задержаться в нем подольше». Мы все это знаем. Мы в этом живём. Вечный культ свежести, бунта, аутентичности (или её видимости). Вечный страх перед «скучной взрослостью», которая для поколения наших прадедов была вожделенной целью, а для нас стала неудобным конформизмом.
Короче, суть Арьеса сводится к простой формуле: каждый век выбирает себе возраст-идол, в котором отражаются его самые большие страхи и пошлые мечты.
- XVII век обожал молодость — возраст расцвета сил, придворных интриг и воинской славы. Идеалом был не опытный старец, а лихой кавалер.
- XIX век, с буржуазным уютом и культом семьи, объявил золотым веком детство —невинную, домашнюю утопию, которую так приятно оплакивать, повзрослев.
- А XX век (и наш, простигосподи, XXI) боготворит юность — возраст вечного поиска, сомнения, стиля и травмы. Возраст, который «потерян» априори, и потому так безумно притягателен.
Получается, история детства, это история о том, как общество, наконец-то разглядев ребёнка, не успокоилось, а принялось с упорством искать новый «золотой возраст», чтобы тут же его коммерциализировать, ностальгировать по нему и безнадёжно в нём застрять.
А ищем мы мифическую страну Вечной Юности. И, кажется, тоже готовы принять за неё очередной туманный мираж, продаваемый нам за чистую монету.
По итогу вообще ловлю себя на крамольной мысли. Мы так гордимся, что «поняли» ребенка, что подарили ему невинность, права и собственный мир. А на деле всего лишь сменили шило на мыло: сначала его не замечали, потом начали лепить по своему подобию, а теперь поместили в золотую клетку ностальгии и вечного инфантилизма, делая вид, что спасаем.
В общем, книга блестящая, беспощадная и до смешного актуальная. Читать всем, чтобы навсегда перестать воспринимать словосочетание «всегда так было» всерьез. Десять из десяти для любого, у кого было детство, есть дети или он застрял где-то посередине.
Обязательно к прочтению тем, кто считает себя взрослым. Или хотя бы делает вид.
Читать далее
62 понравилось
1,1K
YasnayaElga
2 марта 2013
Наш мир просто помешан на физиологических,
моральных и сексуальных проблемах детей.
Филипп Арьес “Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке”
Какое-то время назад в одном из книжных сообществ милая девушка делилась впечатлениями от прочтения “Трёх мушкетеров”. Ах, какое возмущение сквозило в каждой строчке! Какой накал чувств! Вечно пьяные мушкетеры без грамма совести, без понимания морали! Я презрительно хмыкала, пока не вспомнила, как сама писала пост, где ужасалась тому, как можно жить дальше, если практически все твои дети погибли в раннем возрасте. Главное, на аргументы в духе “тогда была высокая детская смертность”, я реагировала как на провокацию.
Я думаю, все мы не без греха. Уж очень легко распространить свою картину миру на всех и вся, исключив временной фактор. Особенно это заметно в современных исторических романах и в фентези-мирах, как правило, построенных в средневековом антураже. Я не говорю про очевидные ляпы вроде мгновенно срастающихся конечностей и бронелифчика. Речь тут скорее о мироощущении.
Средневековье сейчас в моде. То ролевики с деревянными мечами бегают, то дамы вздыхают о куртуазной любви прекрасного мужчины – эдакой смеси Айвенго с Робин Гудом. Аргументы про зубы, сгнившие в тридцать лет, высокую смертность и отсутствие бытовых удобств на мечтателей мало действует. Теперь после чтения Арьеса мне кажется, здесь нужен другой подход.
Отправьте ребенка в армию лет в двенадцать. На известие о смерти дочери, порадуйтесь, что умер не сын. При смерти детей утешьте друзей: “Ещё нарожаете”. Будьте проще, следуйте зову предков.
При всей возможной критике научной концепции Арьеса я считаю, что эту книгу следует читать. Постоянно сталкиваясь с историческими и псевдоисторическими фактами, хочется видеть какие-то причины и следствия. Без понимания общества это невозможно в принципе.
Книга читается местами легко, местами сложно. Нашему читателю, чтобы понять, о чём пишет Арьес, надо не только на средневековые школы смотреть, но и про современную французскую систему образования прочитать, иначе можно упустить часть того, что автор считает само собой разумеющимся. При всей критике подхода это уникальная, известная работа. Не проходите мимо. Не дайте увести себя в поисках легкого чтения вашему внутреннему ребенку. Пусть это милое дитя наконец поработает головой.
Читать далее
20 понравилось
2,2K
lessthanone50
24 октября 2015
"Другое Средневековье" - это сборник очерков, отражающих различные аспекты средневековой жизни и ментальности. Другое это Средневековье не только потому, что Ле Гофф отказывается считать его "бесплодной полосой истории". Другое оно благодаря подходу самого автора, выбирающего для своих исследований неожиданные ракурсы изученных, казалось бы, вдоль и поперек тем. Крестьяне, университеты, монахи, труд и ремесло - все это уже общие места медиевистики. Ле Гофф и тут умудряется быть оригинальным: о крестьянах он рассказывает в контексте литературы раннего Средневековья, где эти крестьяне попросту... отсутствуют; изучает не место университета в обществе, но то, как осознавал себя в нем сам университет; среди многочисленных клириков выбирает святого Марселя с его драконом; в поисках информации о профессиях и ремеслах шерстит средневековые руководства для исповедников. В этом весь Ле Гофф: его ученость и осведомленность столь высоки, что ему скучно браться за более очевидные темы. Но, к сожалению, не всегда это представляется столь же несомненным достоинством, как при выборе небанальных вопросов для изучения.
Начну с приятного. Во-первых, Ле Гофф действительно приоткрывает мир Средневековья, наполненного жизнью. Этот период не был безвременьем - "он породил город, нацию, государство, университеты, машины и мельницы, часы и время, книгу, вилку, белье, личность, сознание и, наконец, революцию". Средневековье, вопреки расхожему мнению, вовсе не было темным провалом истории. Напротив, оно - необходимое связующее звено времен, как и, надо полагать, любая эпоха. Во-вторых, очень интересны размышления автора на тему профессий: честных и бесчестных, уважаемых и постыдных. Кроме предсказуемых ростовщиков и проституток в средневековый список презираемых профессий попали более чем уважаемые сегодня хирурги (табу на кровь) и модные нынче повара (табу на нечистоту). Главное здесь даже не сведения, кропотливо извлеченные из древних рукописей, а тот инструментарий, который помогает понять ментальность средневекового человека и причины ее медленного, но неуклонного изменения. В-третьих, большим обаянием веет от фольклорно-сказочных очерков Ле Гоффа. Святой Марсель и его дракон - это прелесть что такое. Особенно умиляет академическая серьезность автора при перечислении известных святых и их милых питомцев. Женщина-змея Мелюзина цепляет меньше, но тут уже другой интерес: знакомую структуру без труда находишь в куда более близкой нам сказке о Царевне-лягушке.
Теперь о том, что не понравилось. Ле Гофф зачастую высоколоб до самозабвения. Усложненность - его конек, много громоздких предложений, перегруженных пояснениями, скобками, различными "впрочем", "с другой стороны" и "во всяком случае". Иногда складывается впечатление, что автор ведет интереснейший диалог исключительно с самим собой и для себя (вполне допускаю, что так оно и есть и это нормально). Не раз я ловила себя на мысли, что слова вроде как все знакомые и понятные, а смысл ускользает. Не помешало бы слегка очистить текст от почти метафизических рассуждений и добавить ясности изложения. Было и несколько разочаровывающих очерков. Вот, например, "Сны в культуре и коллективной психологии средневекового Запада" - такое громкое и многообещающее название, а текста на 3 страницы, да и тот скуден и невнятен.
Итог: иногда неожиданно, местами полезно и часто до зевоты высоколобо.
Читать далее
16 понравилось
693