Иосиф Бродский: труды и дни

Еще несколько капель в океане воспоминаний о Бродским. Каждая капля несказанно прекрасна, отражает в себе весь океан и не дает представления об объективной реальности. Бесконечно добавляя капли, множишь красоту и прикосновение к гению, но по-прежнему не можешь сказать: "Теперь я знаю". На страницах этой книги, там... там на набережной Невы молодой Бродский с другом до утра читают друг другу наизусть Батюшкова. Господи, помилуй - Батюшкова. Там Бродский, сам закончивший всего восемь классов (все, что смог вытерпеть), терзает на университетских лекциях американских студентов. Заставляет читать литературу километровыми списками (интересно, они сохранились?), заставляет учить наизусть стихи томами. Шокирует благодушную, толерантную публику своей категоричностью. И - представьте себе! - навсегда меняет систему преподавания поэтических курсов в Америке. Они уже не смогли по-другому. Там Бродский получает должность поэта-лауреата в библиотеке Конгресса и удивляет всех решимостью отнестись к этому неформально. Выступает с безумной программой внедрения поэзии в народные массы, для чего необходимо издавать поэзию огромными тиражами, дешевыми, копеечными изданиями, подкладывать поэтические сборники постояльцам в отелях на тумбочки рядом с Библией, продавать в аптеках и заправочных. Сколько людей покрутили пальцем у виска, услышав эту программу? А у него получилось. И еще были плакаты в нью-йоркском метро с короткими стихами. Бродского (он сам стал одним из авторов) стали цитировать даже лейтенанты полиции. "Поэзия в движении", вот как назывался этот проект.

Sir, you are tough, and I am tough. But who will write whose epitaph? Дословно: “Сэр, вы крутой и я крутой, но кто кому напишет эпитафию?” Естественно, что лейтенант Роуч сначала обдумал полицейские аллюзии этих строчек, после разузнал биографию Бродского и решил, что поэт так обращается к тирану. Иосиф потом рассказал, что Роуч позвонил ему, чтобы получить разъяснение из первых рук, и получил. “Это не тирану, это скорее — другому поэту”, — сказал Бродский. По-моему, он гордился нью-йоркским лейтенантом полиции больше, чем другими своими читателями.

Там юный Бродский баррикадирует от родителей свои пол-комнаты книжными полками и погромче включает Баха, чтобы тайком принимать красавиц.

Дальше...

Там ослепительно начинает молодой Бродский.

С самого начала было ясно: пришел замечательный поэт, со своим голосом, отличным от всего, что приходилось слышать. Ну вот, например, “Шествие”. Помню, как Иосиф читал эту вещь, громкую, многословную — и все равно завораживающую, не столько смыслом, сколько обещанием будущих достижений, — у Д.Е. Максимова, собравшего “на Бродского” литературоведов: Л.Я. Гинзбург, Н.Я. Берковского, Т.Ю. Хмельницкую, был приглашен и я. Л.Я.Гинзбург, ценившая иную поэтику, скептически относившаяся к избыточности поэтических средств и форсированному звучанию, тем не менее сказала мне, когда все расходились: “Это серьезно”.

Там пожилой Бродский уезжает на летние полгода в Европу, спасаясь от жары, смертельной для сердечников. Друзья сбиваются с ног, пытаясь найти идеальное жилье. Чтобы не слишком большое, чтобы вид из окна на воду. Но и при всех соблюденных ингредиентах, поэт может не прижиться. Непредсказуем. Капризен. Гениален. Там впервые встретила названия стихотворных размеров - тактовик, дольник. Поэтического приема - анжамбема́н. А вы знали? Там английские писатели спокойно-доброжелательно и серьезно вспоминают этого русского гениального эссеиста. Там воспоминания русского друга скорее напоминают плач - любовь, признание, обиды, все вперемешку.

Петр Вайль и Лев Лосев, друзья поэта и тоже эмигранты, создали книгу, которую невозможно читать, не читая одновременно Бродского. А после вот этих слов:

Так читал стихи только он, они были созданы для этого голоса, рождались вместе с ним. Слушать его стихи в чужом исполнении — тяжкое испытание. Кричат, спотыкаются на каждом анжамбмане, запинаются в погоне за утраченным смыслом. Между тем он не кричал, он пел, и это пение, монотония, как говорят лингвисты, никогда не подчеркивала никаких подробностей, никакой отдельно взятой мысли, не расставляла логические акценты, шла сплошным голосовым потоком, мощной волной, обрываясь, всегда внезапно, как перед пропастью, на последнем слове.

я не могла читать, не слушая Бродского. А вы слышали "Не выходи из комнаты" наложенное на музыку? Послушайте! А потом слушала Письмо римскому другу в исполнении автора. Когда вы все это послушаете, вы сами мне скажите, что да, святая истинная правда - невозможно слушать его стихи в чужом исполнении.

Подводя итоги. Не могу рекомендовать всем эту книгу. Бродский есть по сути такие двери, куда не входят толпой, по приглашению. А что же тогда я могу сказать о книге? Только одно: Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Прочитано в рамках флэш-моба "Урок литературоведения"

У меня –свой поэт Иосиф Бродский . Которого я- люблю…Интересно, прибавится ли мне «о Бродском» ,если я прочту воспоминания о встречах с Иосифом Бориса Вайля, Александра Кушнера, Евгения Рейна или вовсе не известных мне Л. Лосева, В. Полухина, А. Батчана, Абаевой-Майерс, которая почему-то «гуляла с ним по небесам», а также В. Уфлянд, Ш. Маркиша ,Дж. Клайна, Б. Янгфельдта, М. Игнатьева и Ш. Хини? Посмотрим, в общем… Вайль не разочаровал. Заметил. что Бродский называл свое творчество только -«стишки», нацеливаясь на «нисходящую метафору». Чрезмерное самоуважение почиталось смертным грехом гордыни. Странно, Вайль начинает «вспоминать» со смерти Бродского: сговорились, что ли? И – «привязывать» к дате смерти Бродского -28 января 1996 года- кончину Пушкина. А 28-скончались Петр Великий и Достоевский. Рядом, 30 января-смерть Т.Элиота и Р.Фроста. Правда, выходит из неудобной ситуации красиво:-Кто –то сказал, что случайностей не бывает только в плохой художественной литературе.(Это Вайль-то не знает? Вайль бы раскопал!). Узнаю, что незнакомый мне Л.Лосев, оказывается, близкий «друг Бродского».(Что значит «близкий»? Ближе чего?) А 1 февраля- канун Сретения. И вот Лосев и читает «Сретенье»Бродского: - Он шел умирать. И не в уличный гул… Из Нью-Йорка « тело поэта отправилось в Венецию на самое красивое в мире кладбище Сан-Микеле», Бродский закончил путь в городе, который любил больше других. Еще одно его пророчество сбылось:- Однажды я тоже зимою приплыл сюда»… Лев Лосев: - Уже дважды чиненное хирургами сердце поэта давало сбои, ..он писал:-Не знаю, есть ли Гончарова, но сигарета мой Дантес. Лосев вспоминает, что о Пушкине Б. «высказывался скупо», больше-о Баратынском, Вяземском, Батюшкове. (Смею предположить, что Б. понимал свою «разность» с Пушкиным, оттого и был скуп, а вот друзьями Пушкина-почему бы и не поинтересоваться?). Цитата Лосева :- Лояльность была исключительной чертой бродского». Так сложилось, что в последние дни жизни Б. «говорил о Пушкине, перечитывал Пушкина, написал о Пушкине «Письмо Джеймсу Райсу»:-Перечитал Горюхино…Читая его, начинаешь понимать, до какой же степени опозорилась русская проза в этом столетии. Главный злодей-поток сознания…Отчасти это связано с технологией письма. Пушкин строчил пером, чернила высыхали быстро и у него…не было аппетита к причудам нашего синтаксиса; длина предложения должна была быть сале большое 23 строки. Полагаю, что единственное, в чем он был заинтересован, чтобы рассказ продвигался. Если он когда и грыз перо, Так в размышлениях о фабуле, а не потому что его заботили проблемы стиля. ..Он был поэт, а для поэта предложение длиной в абзац- нечто непредставимое… И представление о Печати отличались от нашего. Немедленная печать была ему недоступна. И когда видишь Горюхино, ну да, неоконченное, то для него это была –рукопись, просто продукт его существования. И она была покинута из-за того, что слишком затянулась, или ради верховой езды, или потому, что он подумал, что выходит слишком стилизованно,-кто знает. Для пишущего с его скоростью перерыв был органичен…С появлением диктовки(Достоевский), не говоря уже о пишущей машинке, игра пошла другая. Каденции удлинились, синтаксис усложнился… У Пушкина проза имела больше отношения к думанию, чем к разговору… ------------------------------- Уже есть над чем поразмыслить. Но вот И Бродский, странно: умирая- о Пушкине…