Овсянки

музыка унто мононена. слова сауво пухтилы. поёт эйно грöн

Да, Максим в то лето книги писал. Буквы он ещё в три года освоил, но читать не любил: утомляло его это дело. Брал тетрадку мою ненужную, выдирал из неё исписанные листы и большими корявыми буквами выводил по две строчки на каждой странице: «Кот и Катя играли вдаганялки. Кот вылес испат кравати и гаварит что это он спрятылся. А Катя ха-ха-ха засмиялас. Канец книги. Максим». Жаль, что эти тетрадки потом куда-то задевались. Наверно, сам же Максим их и уничтожил.

Валерий Алексеев «Игры на асфальте»

жизнь проста и нежна как топор, считает осокин. и читателя этим топором по маковке ударяет, легонько так, с любовью. экономя кавычки и прописные, ставит в тупик словами холуница и пеньба. ломай себе голову, топонимы это или загадочные местные слова. из контекста не выловишь, как эту рыбу:

твоя судьба в ветреной оулу ловит рыбу в фуражке помощника капитана.

вот опять же рекбус, кроксворд © судьба в фуражке? или рыба в фуражке помощника капитана? или рыбу ловят в фуражке — за неимением реки, ручейка, океана? от бесконечных повторений слово теряет буквальное значение, послушно-простодушно сбрасывает с себя одёжки смысла. фуражка, фуражка… от слова фураж, что ли. тачечка такая махонькая, в которую ворохами складывают душистое сено, чтобы потом бежать с нею по дороге в нею. фуражка будет подскакивать на рытвинах и колдо*бинах, легко роняя пястки донника белого, клевера шведского, таволги шестилепестной, сурепки самой обыкновенной. оставшееся в тачечке, отодвинув ногой индюка от калитки, вкатишь в ограду, на пыльные и прохладные серые доски, по дороге подмигнув пугалу, ухарски облокотившемуся на невысокий забор. о них, о пугалах этих, читать было страшновато. клоуны и манекены радостно щерятся нарисованными холодными ртами, приветствуя новобранцев в своём пугающем строю. остаётся молиться жёлтой пуговице с двумя дырками, мать-пуговица, спаси и сохрани, а я тебе в жертву принесу полный таз сосновых шишек, и на лбу шишек (от ударов о текст с умляутами и закорючками) и фингалов заморских и ниток цветных. мать-пуговица смилостивится, крючки подрасстегнёт, скрытое приоткроет. и отпустит тебя маненечко. отпустит в ёрмицу, в сирень (ту, что в сапогах), в ботинки новые, кле… хреновые, на коваля и шукшина ляпсиками шнурочными указывающие. в синее путешествие игрушек из чехии отпустит. спасибо, пыльный миша и либуше белункова, вы мои друзья теперь. не поленюсь дожить до пенсии и сшить вас из заначенных сэкондхэндовских завидных тряпочек. будет у меня свой курс занимательного труда. надеюсь только, что мои элеоноры будут счастливее, чем пугало-осокинские.

караулить матовые смыслы глупо. но еще глупее саморазрушаться когда матовые смыслы подкараулили тебя.

поэтому сильно огорчаться не буду. но и вы, друзья, моему трояку не огорчайтесь. оценка дышала, вздыхала, вздымалась и опадала, как… не угадали, я ж не денис — как перебродившее тесто. за слова прОстынь и шарфЫ автору мой личный топорик. и за императорское «мы» тоже. и за конструкции типа «все из них почти что со мной дружны». а за отдельные стихи топорик отменяется. например:

в одеяло завернуты ходим вокруг табурета наклоняем головы слышим начинается лето рассматриваем волоски друг у друга на лапках мы болотные кулики в синих тапках

Им овладело беспокойство, Охота к перемене мест (Весьма мучительное свойство, Немногих добровольный крест). А.С. Пушкин, «Евгений Онегин», 1831

Милая, очень душевная книга. Промискуитета много, но и он такой нестрастный, негрязный, тихий и домашний. Автор вроде бы ещё хотел шокировать нас своим синтаксисом, но как-то со мной в этом не преуспел, его отсутствие заглавных, запятых и других знаков смотрится симпатично и беззлобно.

Если бы не культурный бэкграунд автора, это было бы почти всё, что можно сказать о его прозе (но не стихах). К счастью, Осокин впитал в себя и сумел отразить (и очень много придумал сам, как пить дать) восхитительные языческие практики финно-угорских народов Поволжья. Звучит ужасно кондово, но по факту так и есть.

Да, этнография (воображаемая) – это его конёк. Он часто пытается избавиться от этой привязки, но самокопательные новеллы смотрятся куда хуже мистических. В себе копались тысячи авторов, рассказывали о своей любви, страданиях и поисках нового смысла. Пусть не все это делали в таком рваном темпе и не так занятно, но все это было. А вот щекочущий ужас, древний ужас, запросто живущий среди нас, в современной России, удаётся ему сполна. Увы, автор он всё-таки нишевый.

Зато какой. Это вогульское мление, лишь намеченное у Алексея Иванова в его отменных исторических романах Сердце пармы и Золото бунта ), у Осокина расправляет крылья и становится всем. Оно, конечно, не только вогульское, но и коми, и меря. Эта близость антимира, эта непосредственная связь с демонами, которые нет-нет, да и выглянут, исказят что-нибудь – здесь Осокин великий мастер.

В этом плане идеальна новелла «Новые ботинки». Она так ажурна, так стройна, так сплетена, что я её пару раз перечитал. Вглядитесь в этот мир, в котором надо постоянно задабривать силы, чтобы человек просто смог вернуться из города с новыми ботинками. И ведь чуть не сорвалось.

Вторая главная прелесть – сама география. Автор импонирует мне своей влюблённостью в Восточную Европу. Он упивается румынскими словами, тает от латышских терминов и повизгивает от Урала и Поволжья. Надо ещё чехов с поляками не забыть. Но это лишь широта охвата, а изюминка прелести (простите меня за нагромождение) в самой точке зрения, вернее – в точке отсчёта. В России Осокина нет столиц. Они лишь упоминаются. Но и то так, походя. Его мир – это мир Казани, Нижнего, уральских городов, воспетых Алексеем Ивановым в своём дайджесте Message: Чусовая . И, слегка неожиданно, Ивановской области и Ростова Великого. Они связаны между собой, как-то стянуты вместе, не через Москву, а напрямую. И об этом действительно интересно читать.

Судя по «Небесным жёнам луговых мари» автор принял то, что успех ему приносят этнографические страшные сказки, и смирился. В сборнике «Овсянки» он ещё боролся с этим. Тем, пожалуй, этот сборник и привлекает.

И стихи, как их забыть? Они внешне просты, как и проза, местами отчётливо напоминающая Наивно. Супер . Но стихи хорошие. Откровенно хорошие. Пусть их размер и ритмика (совпадающая по ощущениям, неожиданно, с переводными стихами из «Властелина колец») не манерны и не сложны, но они энергичны, быстры и насыщены смыслами. Такая характеристика туманна и похожа на описание какого-нибудь вина пошлым сомелье, но это именно то, что я думал, скользя по строфам. Надо же, в современном мире ещё пишут хорошие стихи! А может, это потому, что Осокин как раз умеет нырнуть в другой мир? Его страшные сказки ведь так очевидно это подтверждают.

Это чорт знает что! Только это не ругательство, а попытка классифицировать прочитанный авторский сборник Осокина и хоть как-то структурировать свои впечатления и, соответственно, отзыв. Потому что чрезвычайно трудно структурировать и классифицировать хаос, и трудно до невозможности проделать всё это с хаосом метафорическим, поэтическим, диапазон которого простирается от были до несуразицы.

Первое, что пришло в голову — эту книгу, скорее всего, нужно читать вслух. Просто для того, чтобы напитать, насытить написанные буквы соответствующими звуками, интонированными и модулированными чтецом так, как видится и слышится именно ему, чтецу. И дело даже не в том, что часть текста воплощена в рифмованные строки с тем или иным смысловым содержанием — хотя, конечно же, довольно быстро бросилось в глаза, проникло в уши и буквально попросилось на язык — попробовать прочитать «Утку на барабане» (а потом уже и другие стихотворные столбики) как РЭПовскую начитку — но тут талантец какой-никакой нужен, или хотя бы опыт, тут классическими бардовскими стажиками не заткнёшь дыру собственного неумения, и потому эта РЭП-начитка так и осталась произнесённая только внутренним голосом. А дело в том, что многие книги этого сборника читаются не как некое повествовательное произведение, а звучат скорее как некая своеобразная мантра, как поэтическая «рыба» — где важен размер и динамический ряд — а может быть, даже и как заклинание и обращение не сюда и здесь, к нам, живущим/жующим/читающим, а туда, вверх, к тому, кто там, наверху, крутит все эти молитвенные барабаны, колёса сансары и повозок Джаггернаута и надзирает за всем этим зверинцем. И потому важен уже не просто просмотренный глазами ряд чёрненьких печатных символов, которые мы называем буквами и из которых складываем слова и смыслы, а гораздо важнее произносимые нами звуки в определённой их последовательности и громкости и тональности и во всех прочих акустических параметрах и характеристиках. Потому что правильно исполненное вот это читательское «Ом-м-м-м…» вызовет соответствующий резонанс где надо и у кого надо, а мы в ответ получим те резонансные движения, которые сами же вызвали — образно говоря, мы рванём по некоему мосту, да строевым шагом — до раскачивания этого моста… и что из этого получится, трудно сказать, наверное, от каждого будет зависеть.

Дальше о смыслах и ракурсах

Если как-то что-то мямлить о смысловом ряде, то перед нами целый калейдоскоп бытовых и жанровых зарисовок, перемешанный и сплавленный в одно целое с мистическими верованиями, обрядами и культами разных малых народов и народностей Севера, с их фольклором и традициями, с их моралью и нравственностью — со всем тем, что составляет истинную непоказушную, не прянично-лубочную культуру — тут вам и песенки любовные и баюшные, и страшные рассказы и рассказки, и похоронные обряды, и тут же любовно-сексуальные традиции (и тут почему-то в голове закружились в своих воинственных танцах североамериканские индейцы и аборигены Австралии)… И понимаешь постепенно, что жизнь — она ведь всего лишь то, что находится между преджизнью и послежизнью, что приходишь сюда из зазеркалья и туда же, в зазеркалье, отправляешься — недаром зеркала занимают в книге много места и вызывают сильное читательское внимание и интерес. И очень интересным показался (вкупе с зеркалами) образ людей-балконов и вообще балконов как таковых, выступающих как форпосты на линии фронтира — жизнь балконов и жизнь на балконах…

Вообще Осокину удалось решить довольно трудные задачи — показать знакомые и общеизвестные предметы и явления с таких необычных ракурсов и в таких странных взаимосвязях, что поневоле начинаешь ощущать себя гостем осокинского антимира с его представителями антижизни — пугалами, манекенами, тенями, эхом и всем прочим, находящимся на изнанке нашего мира. А оказавшись в этих антимирских гостях, начинаешь приспосабливаться к их кривой неевклидовой логике и постепенно вылезаешь из вдруг ставшего тесным футляра своего «Я» — ощущение подъёма и раскрепощения появляются ниоткуда, и кажется, что ты и сам уже можешь быть проводником-исполнителем каких-нибудь мистических практик.

Много места в книге занимает любовь как чувство, любовь как стори лав и любовь как взрослые отношения между людьми — но ведь и в самом деле, любовь как чувство и любовь как соединения наших тел занимают в наших жизнях чрезвычайно много места и времени и энергии и внимания и просто составляют нашу жизнь. А уж как относиться к тем или иным откровениям Осокина и его героев-соавторов, каждый читатель решит сам — кто-то назовёт это похотью и бесстыдством, а кто-то просто вспомнит свои собственные похождения (ну-ка, у кого из нас не было своих сирен и кто не наслаждался мёдом и хлебом!), приключения, трогания и рассматривания, ну и все прочие телесно ориентированные практики и техники.

А вот что делать и как понимать труднопонимаемые места или не понимаемые вообще — хм-хм-хм… ну, думаю, что тут подходит опыт чтения разных там составленных небом атласов и им подобных книг — просто убираем собственное сопротивление и перестаём тужиться в попытках понять всё до слова и до буквы — тем более, что это отчасти мантра, заговор, молитва, магический обряд — и просто читаем, входя в то изменённое состояние своего сознания, какое будет вызывать и провоцировать чтение книги — просто расслабься и получи удовольствие.

Лично для себя выделил книги «Танго пеларгония», «Балконы», «Фигуры народа коми» — очень колоритно и атмосферно, «Клюквенное место» — странно плотная ассоциация с брэдберивскими мотивами, настроениями и темами, «Ребёнок и зеркало» — тут вспомнились детские страшилки про чёрного человека, красное покрывало и кровавую руку, «Пыльный Миша» с его синим географическим путешествием, безусловно отмечаю финишную повесть «Овсянки» — и сразу захотелось пересмотреть уже смотренный однажды фильм. Но нужно иметь в виду, что вряд ли будет правильно пробовать читать какие-то выборочные места и куски, думается, что только чтение заподряд, дунком и запоем даст нужный эффект.