Русская готическая повесть ХIХ века

Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои. Ни зашелохнет; ни прогремит. Глядишь, и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина, и чудится, будто весь вылит он из стекла, и будто голубая зеркальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет и вьется по зеленому миру. ... Редкая птица долетит до середины Днепра!

Знакомые со школьных времен строки, про которые мы наверняка знаем, что это из Гоголя, но вот спроси: из какого произведения? И мало кто вспомнит, что это как раз из "Страшной мести".

А "Страшная месть" и в самом деле - страшная, в ней столько сказочной заповедной жути, столько потаенного, притаившегося за тёмным поворотом ужаса, и всё это сбодрено средневековой восточноевропейской готикой. Непередаваемые ощущения, к ним только стакана горилки не хватает, чтобы поборов страх, предаться жутковатому, щекочущему душу интересу.

Страшилки, звучавшие в спальнях пионерских лагерей после отбоя, равнялись на такие шедевры жанра, как "Страшная месть", не будучи в состоянии достичь её в художественном отношении, они пытались повторить достигаемый ею психологический эффект. Кстати, герой Савелия Крамарова из фильма про неуловимых мстителей, тот, который повторяет: "А вдоль дороги - мёртвые с косами стоят. И тишина...", тоже апеллирует к гоголевской повести, нащупывая в памяти сцену, когда Данила с семьей плывет по Днепру мимо кладбища:

Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший мертвец. Борода до пояса; на пальцах когти длинные, еще длиннее самих пальцев. Тихо поднял он руки вверх. Лицо все задрожало у него и покривилось. Страшную муку, видно, терпел он... Зашатался другой крест, и опять вышел мертвец, еще страшнее, еще выше прежнего; весь зарос, борода по колена и еще длиннее костяные когти... Пошатнулся третий крест, поднялся третий мертвец.

Однако, за внешним мистическим антуражем стоит четко выраженная патриотическая линия. Главный злодей повести - старый колдун, последний наследник злополучного брата Петра, кроме своего колдовского злодейства, выступает еще и врагом честных православных, служа то ляхам, то татарам. В готической сцене в старом замке он предстает перед очами пораженного Данилы в турецком облачении.

Так, самым низким проявлением злодейства становится предательство. С него в этой истории всё и началось, когда корыстолюбивый Пётр столкнул в пропасть брата вместе с его маленьким сыном, им же и закончилось, когда Колдун предает собственную семью и свой народ. Правда, семья - и дочь Катерина, и зять Данило Бурульбаш, и их маленький сын, тоже обречены по заклинанию страшной мести брата Ивана, приговорившего к смерти всех без исключения потомков Петра.

Месть, придуманная Иваном, настолько страшна, что сам Бог ужасается ею, но решает, что быть по сему. Но за своё неумение прощать и излишнюю кровожадность Иван тоже наказан - ему назначено вечно стоять на самой высокой карпатской горе и взирать на ужасающую кару, которой он обрек своего нечестивого брата. Не дело человека - судить другого человека, ибо "не судите, де не судимы будете".

Тема братского предательства не единственный раз обозначается в произведениях Гоголя, касающихся малороссийской истории, вспомните того же "Тараса Бульбу", все время ищет один из братьев, кому бы продаться, то ляхам, то туркам, то еще какому-нибудь бЕСу, и рвут чубы братья друг другу до сих пор, неужто и правда проклятие всевышнего лежит на братьях, повторяющих "никогда мы не будем братьями"?

Один из двух готических рассказов Алексея Константиновича, в которых действует французский посланник маркиз д'Юрфе. Оба эти рассказа, кроме рецензируемого это - "Встреча через триста лет" - написаны автором в оригинале на французском языке. При жизни автора "Семья Вурдалака" нигде не публиковалась и была переведена на русский только через 9 лет после его смерти в 1884 году Болеславом Маркевичем, тогда же и опубликована.

Толстой стал одним из первых писателей в мире, поднявших вампирскую тему. До него только британец Полидори выступил с рассказом "Вампир", да у нашего Александра Сергеевича было стихотворение, которое так и называлось "Вурдалак", помните?

Ваня стал; - шагнуть не может. Боже! думает бедняк, Это верно кости гложет Красногубый вурдалак.

Термин "вурдалак", предложенный Пушкиным, является искажением славянского слова "волкодлак", обозначавшего оборотня. Почитатели Стефани Майер будут страшно возмущены, заявив, что вампиры и оборотни - самые страшные враги и им - почитателям - это доподлинно известно. Но не будьте столь требовательны к нашим классикам XIX века, для них таких тонкостей, видимо, просто не существовало, все эти порождения "дремлющего разума, рождающего чудовищ", были для них одним миром мазаны.

Так Пушкин и Алексей Толстой своими произведениями способствовали закреплению слова "вурдалак" в русском языке в качестве синонима "вампира". Изображены вурдалаки у Толстого тоже крайне отвратительными и несимпатичными существами, которые, как им и полагается, должны наводить на читателя ужас и вызывать дрожь и страх.

Тогда еще не настали времена, когда некоторые писательницы с болезненно-извращенной психикой, типа Энн Райс и Стефани Майер, начнут романтизировать "живых мертвецов" и сочинять слезовыжимающие истории об особо выдающихся морально-этических качествах могильных кровососов. У Толстого порождения ада такие, каковыми им и подобает быть - страшные, жадные, пахнущие гнилью и смертью. Хотя тема любви здесь тоже присутствует, главный герой влюбляется в сербскую девушку Зденку когда она еще была человеком, а затем встречает её уже в образе вурдалачки, и надо признать, к его чести, все чувства у него испаряются в одну минуту, и он озабочен только одним - выбраться отсюда и спастись.

Местом действия своего "ужасного" рассказа Толстой выбирает Балканы, которые в его времена и еще долгие годы после считались у писателей Европы лучшим театром для расположения сюжетов, связанных с мистикой и демонологией. Вот только не совсем Алексей Константинович разобрался с транскрипцией сербских имен, и у него вместо сербов получились чехи, но это тонкости, на которые ни читатели старых времен, ни нынешние, особого внимания не обращают.

Рассказ получился довольно динамичным и зрелищным, темп колеблется между спокойным и быстрым, к концу ускоряясь прямо таки до prestissimo, концовка невероятно бурная с большим количеством омерзительных деталей и воплем бывшей возлюбленной "Твоя кровь - моя!"

Если кто вам сделал что недоброе, особенно несправедливо, насколько вам хочется отплатить ему злом за зло? Эта - очень мудрая, но страшная гоголевская повесть, которая меня полностью поглотила при её прослушивании, хорошо поясняет какова цена, казалось бы, справедливой платы за злое, которую тоже вынужден нести, но тот пострадавший, кто желает, чтобы зло против него было отомщено.

Цена эта - отсутствие душевной радости и покоя. Недаром Христос призывает прощать грешников. Тот, кто научился это делать, очень быстро обретет и счастье, и умиротворение как в этой, так и в будущей своей жизни. На Востоке же издавна считалось, что все что с нами должно произойти в жизни, обязательно сбудется по нашей судьбе. И наилучшим для нас выходом избавиться от этой кармы будет тоже принять свою судьбу и простить тех, через кого к нам приходят эти уроки. Даже, если нам кажется, что с нами кто-то поступает при этом несправедливо.

Конечно, это не значит, что нам не нужно избегать новых угроз или устранить их источник. Но важно, чтобы нами при этом не двигало чувство мести.

И синоним кармы здесь - "справедливость". Жизнь сама по себе в высшей степени справедлива, хотя далеко не всегда можно это понять и принять, наблюдая за ней. Существовали и прошлые жизни, откуда к нам тянется шлейф наших же прошлых поступков, часто неблаговидных, за которые приходит со временем своя расплата. Одни рождаются бедными и больными, другие - богатыми и здоровыми. Все это - не случайно, но получено каждым по его прошлым заслугам. Осознавая это, можно, перетерпев положенное, избавиться в итоге от тяжелого груза прошлого, освободиться от него.

Если нет этого понимания - в лучшем случае, мы стремимся принести отмщение другим, лишив себя покоя. В худшем случае же нас вновь затягивает воронка бурной жизни, полностью поглощая своими преходящими радостями и горькими страданиями, поощряя нас снова совершать глупости и подлости, за которые потом снова придет неминуемая расплата.

Литературоведы утверждают, что эта повесть, описывая исторический сюжет казачьей жизни XVII века, является центральной для всего этого гоголевского цикла повестей ("Вечера на хуторе близ Диканьки"), структурно ставшей второй по счету повестью во второй части этого цикла. Произведение рассказывает в том числе в форме были, легенды о своеобразных истоках инфернального зла, происходящего от потомственно наследуемого греха предательства и братоубийства, передаваемого внутри поколений проклятого рода из века в век. Этот грех постепенно обрастает все новыми и новыми злодеяниями потомков этого рода и по мере тяжести накопления этих грехов, от одного поколения к другому, возводится постепенно в состояние непрощаемого греха, тяжелого проклятия, обрекающего его носителей в непрощаемых, вечных грешников. Именно они составляют ядро тех темных, мистических сил, которые несут зло людскому роду, спасение от которых можно найти лишь за стенами искренней веры в Бога и Его святых молитвенников.

Тех сил, в том числе о которых так красочно рассказывают нам повести этого удивительного гоголевского цикла.