Гофман сам о себе

Мой мозг, кажется, иногда бунтует и с боем, резнёй и самурайскими выкриками отвоёвывает у меня, нерадивого тела, право на чтение нон-фикшн. Поскольку бои у нас весьма продолжительны, а сдаюсь я всё же довольно редко, то и восхищаюсь нехудожкой я тоже изредка. Может, читай бы я её чаще — не приходила бы каждый раз в экстаз. Но вот пришла.

Наверное, не так много можно сказать о самой биографии, как… но скажу прежде о самой биографии: пока читаешь, действительно начинаешь верить автору, который заявляет тебе в лицо, мол, «тут разные биографы всё путали, кто из дружественного расположения, кто из стремления побольше заработать на сенсации, я же пишу максимально правдивую и беспристрастную книгу». И так всё по полочкам разложено, и так удобно по этим полочкам взбираться — как по лесенке… как вдруг я открываю «Гофманиану» Тарковского и — о боже, буквы бегут со всех ног, сверкая засечками, в панике спрыгивая со страниц и водопадом скатываясь по уже настоящей бетонной лестнице, на которой я сижу третий час в ожидании, когда же настанет утро и меня выпустят (я застрял в пролёте, пытаясь уйти с работы без кодовых замков), мощный поток не в силах вышибить ещё более мощную дверь парой этажей ниже, и пролёт затапливает… затапливает… затапливает… я ухожу на четвёртый этаж… и там тону, захлёбываясь под самой крышей… а дальше всё выше и выше… с мыслью о том, что сбылась моя последняя мечта уметь ходить сквозь стены. Ну так вот, что это было, спросите вы. А я о Гофмане, да. Вернее, о Тарковском. Вернее, о том, что КАК МОЖНО ЧЕТЫРЁХЭТАЖНЫЙ МАТ ПОСЛЕ СТАРАТЕЛЬНО ВЫВЕРЕННОЙ БИОГРАФИИ ПОМЕЩАТЬ КХМ ПРОИЗВЕДЕНИЕ, В КОТОРОМ СНОВА ЖЕ ИСКАЖЕНЫ ВСЕ ФАКТЫ. Будто Тарковский сознательно причислил себя к той плеяде горе-биографов. Нет, поймите, это не художественный вымысел. Он пользуется искажениями вместо клей-момента, дабы склеить намертво одинаковые полюса магнита. И нелепостью этой мешанины пестрит в глазах, режет слух, уродует душу, искажается ясное сознание разума, ну и желудок, конечно же, выворачивает наизнанку… если у утопленника ещё возможен рвотный рефлекс. Ну так вот, о чём я бишь. О том, что Тарковский не знал, как склеить сюжет.

И вот читаю я это наказание, и до жути мне не хватает зрительного ряда и игры актёров, и всё пытаюсь представить, как он это видел. А представляется у меня по этому сценарию не Тарковский, а такой, знаете, наивовсе маркозахарищный Марк Захаров. Хоть тресни. И скучно — потому что иронии нет ни капли. НУ НЕЕЕТ, ЭТО ЖЕ ТАРКОВСКИЙ, говорю я себе, и отчаянно пытаюсь поместить несчастного Гофмана, заблудившегося во времени и в своих произведениях, в этот вот самый водоём с длинными жуткими непрестанно колыхающимися водорослями, в котором захлебнулся уже не единожды… Да уж, хватит меня-утопленника, тут оно конечно четыре этажа, но Гофман слишком велик, не поместится.

Скажете мне, это же сценарий, все сценарии оч бедны на всякую там бутафорию, обстановку, художественность… пьеса же, что с неё взять. Но во-первых, это не пьеса, а оч даже прозаически-описательная зарисовка страниц на писят, а во-вторых Я ЛЮБЛЮ ЧИТАТЬ СЦЕНАРИИ И ПЬЕСЫ. В начальной школе я обожал Михалкова, Метерлинка, в средней — перечитывал по десятку раз Гоцци, Шварца и Ибсена, в старшей любил Брагинского, Горина, Зорина, Вампилова, в универе — боготворил Кальдерона, и настолько, что все поля книжки зарисовывал его персонажами. Почему я так люблю «Моби Дика» — потому что там, помимо бесподобной энциклопедии про китов, Тэштиго лезет на мачту:

— Гм, гм, гм. Хватит греметь. Чересчур много грому там наверху. Какой прок от грома? Гм, гм, гм. Нам нужен не гром, нам нужен ром. Стакан рому. Гм, гм, гм.

Пьесы всегда для меня были БОЛЕЕ ВЫРАЗИТЕЛЬНЫМИ, персонажи сразу вставали и оживали, ходили, ели, пили, скандалили, встревали и привередничали. Так что ежели речь о том, что я не могу преобразить в жизнь условность — то вот не ко мне это. И от грязноснежного кома Тарковского я в осадке. Если конечно, утопленники, вместо того, чтоб всплывать, могут выпасть в осадок.

Перед сценарием «Гофманианы» в книжке помещён ещё «Дон Жуан» Гофмана. Ясно как день, почему он там помещён — потому что его так неказисто поиспользовал в своём наброске Тарковский, цитируя оттуда слово в слово целые куски. Позвольте, но подобное ведь уже было. «Маленькие трагедии» сняты в дай бог памяти 79-ом году Швейцером. Там тоже несколько (и надо сказать, гораздо больше, пусть и на три серии) произведений нанизываются на одну нить, объединённые личностью Импровизатора (не Пушкина! Там нет привязки к реальному поэту, нет искажения фактов его биографии, поэт в фильме — метафора, и тоже порождение Пушкина). Так зачем же повторяться?! Да ещё так грубо кроить?!. Ну и да, сам «Дон Жуан» мне никак. Экзальтация сверх меры и неумелая попытка завязать интригу.

А Витткоп большая молодец, вот.

И оформили книжку хорошо, картиной «того сумасшедшего, который сумасшедших тигров в джунглях рисовал», сказал я маме, в очередной раз позабыв фамилию Руссо. Впрочем, она и без фамилии поняла, о ком это я.

Г. Виткоп-Менардо. «Э.Т.А. Гофман сам свидетельствующий о себе и своей жизни (с приложением фотодокументов и других иллюстраций)» Очень странная книга с пафосным названием. Конечно, Гофман сам о себе ничего тут не рассказывает. Классическая биография с цитатами из писем, дневников и большим количеством разнообразных иллюстраций (зачастую переснятых, а потому неважного качества). Странна в ней позиция автора. Преследуя цель показать Гофмана объективно – с его страстями, влюбленностями, литературными неудачами, она пытается оправдать своего героя. Жестокие времена, примитивные сограждане, политическая нестабильность в наполеоновскую эпоху, болезнь, наконец, делают Гофмана в глазах читателя мучеником. Еще одна вариация на тему «гения и беспутства». При этом Виткоп-Менардо плотно сбивает биографическое повествование и литературоведческий анализ, от чего мир книги становится еще более фантасмагорическим. И справедливо, что автор не стремится привязать все жизненные перипетии Гофмана к символьному ряду его произведений. Она показывает, что здесь случай, когда не эпоха питает гения, а гений формирует эпоху и создает миры, ей недоступные.

Э. Т. А. Гофман. «Дон-Жуан» Удивительный образец музыкальной критики в сочетании с потрясающим стилем Гофмана. Герой новеллы слушает оперу Моцарта «Дон Жуан» в провинциальном театре посреди равнодушных обывателей. Через строчки так и сквозит восхищение кумиром, облеченное при этом в достаточно сдержанные фразы. И в эту наблюдательно-аналитическую ткань вторгается мистический, причудливый мир сказочника. Потусторонняя история, рассказанная Моцартом, вплетается в бытовое непостижимым образом. То ли актриса, поющая донну Анну, так увлечена ролью, что не выдерживает и умирает. То ли сам призрак приходит во время исполнения из другой вселенной, чтобы воздать справедливости, а потом исчезает. При этом Гофман успевает и себя похвалить за свои произведения. В темноте театральной ложи та, кто всецело отдает себя музыке, открывается перед героем именно потому, что тот тоже причастен высокому искусству. С некоторым снобизмом Гофман порицает тех, кто потребительски оценивает театр, узко смотрит на силу страстей и эффекты сцены, растворяясь в сытости и довольстве. «Дон Жуан», с его мрачной силой – не для этих людей и этого мира.

А. Тарковский. «Гофманиана» Остается только сожалеть, что фильм по этому сценарию так и не был снят. В нем самым гофмановским образом сплелись реальная биография Эрнста Теодора и его персонажей. Так, открывается всё «Дон-Жуаном», в котором Тарковский напрямую отождествил героя новеллы и Гофмана. Здесь и его любовь к Юлии Марк, и невероятное терпение жены Миши. Тарковский выводит Гофмана в череде прекрасных безумцев, которые как бы противостояли его времени. Это бунт против пошлой реальности, когда даже в грязи, пьяный, художник утверждает высшую правду. Он может любить только недосягаемую мечту, а на ложе смерти остается неутомимым рассказчиком. Очень трогательно Тарковский представляет себе больного умирающего Гофмана, рассказывающего детям свою последнюю историю. Это сопряжение отчаянности взрослого с жизнерадостной непосредственностью детства – практически гимн всему искусству. И, хотя, финальное видение неземной любви, воплощенной в девушке с голубой лентой в волосах в чем-то может показаться избитым, сцена с двойником просто шедевральна. В чтении сценарий оставляет ощущение неуспокоенности, почти рвущейся слезами восторженности. Таков миф о Гофмане в представлении Тарковского. И судя по биографии в изложении Виткоп-Менардо, это очень близко к реальному человеку.