
Сам написал - сам прочитал!
Librevista
- 257 книг

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Так уж получается, что иногда для описания чего-то насквозь обыденного не обойтись без гротеска. Особенно, если это что-то настолько же обыденное, насколько ужасное и неприятное, мерзкое, склизкое; такое обычным обычным сарказмом не берётся. Говорят, можно обойтись и без сарказма, но кто это говорит? Я бы таким говорунам не доверял. А гротеск... он такой родной, уютный и тёплый, как сумка кенгуру, он обволакивает тебя и несёт прямо в триффидову пасть. Он не обманывает тебя, он не выдавливает из тебя соки по капле, он не красуется и не требует жертв. Гротеск долготерпит, милосердствует и не завидует... Так, подождите, я перепутал шпаргалку.
Кхем, продолжим. Да, так вот. Ты можешь быть хорошим писателем и написать «Колымские рассказы», можешь быть плохим писателем и написать «Архипелаг ГУЛАГ», а можешь быть художником, использующим слова вместо красок. Для написания хорошего гротеска ты просто обязан быть художником. Ты должен тонко чувствовать и подмечать, слышать язык и понимать, как и когда он откликается. Иначе это будет нечто безжизненное. Возможно, красивое, но пустое, как «Змеесос». Возможно, яркое и сочное, но дробящееся от усилий, как «День опричника». Но и на земле ты должен твёрдо стоять, иначе наоборот — создашь нечто настолько прекрасное и неземное, что гротеск перестанет быть виден, как «Москва — Петушки».
Юз Алешковский — безусловно художник. Штрихами и мазками он создавал свою повесть. «Кенгуру» довольно просто разложить на составляющие, довольно легко проанализировать и каталогизировать, обвешать скучными терминами, типа "деконструкция", "абъекция", "коллажирование" и т.д. — но тогда из текста наверх пробьётся то, что было закрыто, как решёткой, именно для того, чтобы нас обезопасить. Жизнь.
Гротеск в «Кенгуру» — не литературный приём, он психологический. Это защитная реакция организма. Очень талантливого организма, надо признать. И как любой другой продукт чужой эмоциональной сублимации, он может внезапно и неожиданно срезонировать, а может попасть в противофазу. Но как бы ни случилось, «Кенгуру» от этого не перестанет быть отличной повестью от очень хорошего писателя.

Эта повесть стала для меня чем-то достаточно противоречивым.
Сперва я ей просто восхитился. Зачин был настолько прекрасен, что я упивался им. Всё происходящее было одновременно нелепо, абсурдно, многогранно и многообещающе. Я двигался по сюжету в ожидании... куда же, куда же мы придём. Параллельно я пересказывал происходящее своим знакомым. Получал от них удивительные реакции.
В добавок к сюжету Юз пишет достаточно смешно и сатирично. Регулярно ловил себя на мысли, что невольно смеюсь. Густота отсылок и упоминаемых элементов советского строя настолько плотная, что даже не обладая огромной эрудицией в данном временном отрезке, ты невольно хоть что-то, но зацепишь. И, естественно, чем выше уровень твоей осведомленности, тем более тоньше и многослойнее ты будешь всё понимать.
Но в какой-то момент всё превратилось в мир полнейшего абсурда, начались скачки во времени, и в целом пошёл просто набор всяких разных историй, которые хоть и имели между собой связь, всё равно выбили меня из колеи и как-то распылили моё внимание на множество вещей.
И с данного отрезка, сюжет, лично для меня, потерял свою гениальности и работа превратилась просто в добротную сатиру на советский строй. То есть, мощный двойной поток неожиданно разбился о камни и заметно уменьшился в своей силе.
Мне бы хотелось, чтобы кенгуру продолжало влиять на нашего персонажа. Чтобы взяв на себя это дело, он понесся с ним в пучину абсурда, а там пусть будут и первые большевики, любящие и одобряющие деятельность Сталина из лагерных застенок, и ядреная пропаганда лозунгами и голосом Левитана, и садовники с поварами, твердящие, что америке пи...ц, и безмерный пафос в мелочах, и прочее, и прочее, и прочее.
Но только лишь не отпускало бы героя кенгуру.
Но отпустило. И поэтому не получилось цельности какой-то. А от этого просела история.

Где-то прочитал, что были люди на допросах, которые пускались во все тяжкие, признаваясь во всем и вся, и сочиняли нелепицы, наивно полагая, что самый гуманный суд в мире поймет, что очевидная чепуха не может быть правдой. Но как оказывалось, все их безумные сочинения протоколировались и пускались в дело на полном серьезе и трюк не срабатывал, а наоборот. Все это запросто проглатывалось властью, и любая дикая фантасмагория имела место.
Вот и тут, у Алешковского полный гротеск. И хотя в книге много смешного, от всего этого не очень то и смешно, да и временами вечный не приходящий в сознание абсурд повествования приедается в процессе чтения. Тем не менее, хоть не уникальный, но памятник безумной эпохе, написанный остро и оригинально характерным приблатненным языком.

— Например, профессор толкует, что кенгуру являются бичом австралийских фермеров и опустошают поля, а Кидалла заявляет по радио:
— Вот и хорошо, что опустошают, так и дальше валяйте. Это — на руку мировой социалистической системе.
— Извините, — говорит старикашка, — но нам еще придется покупать в случае засухи у Австралии пшеничку! Я уж не говорю об Америке.
— Не придется, — отвечает Кидалла, — у нас в колхозах кенгуру не водятся. А вы, Боленский, не готовились, кстати, к покушению на Лысенко и других деятелей передовой биологической науки?
— Я, гражданин следователь, — вдруг взбесился старикашка, — о такое говно не стану марать свои незаапятнанные руки!
— Чистюля. Продолжайте занятия.

Русская: Неужели вам не было жалко Джемму, когда после сношения вы клали гранату в ее авоську, то есть, в сумку?
Я: Мне необходимо было уничтожить все улики. Секс и мораль несовместимы.
Армянин: Кому ты посвятил свое преступление?
Я: Трумену, Чан-Кай-Ши. Черчиллю и маршалу Тито.
Узбек: Ты угощал кенгуру пловом?
Я: Нет, я его не умею готовить.
Защитник: Прошу занести в протокол это смягчающее вину обстоятельство. Прокурор: Как фамилия человека или имя животного, впервые пробудившего в вас половое чувство?
Я: Сталин Иосиф Виссарионович.

Профессору я тоже объяснил насчет мучительного стыда, любви и велел применить «способ Лумумба». В те времна он еще назывался «способом Троцкого». Открыли мы шампанского, завели патефончик — подарок Рыкову от Молотова. У самовара я и моя Маша. Смотрю, Коля, стюардесска уже на коленях у нашего старикаши. Он ни жив, ни мертв, ушами хлопает, воздух ртом ловит, а она профессионально расстегивает его ширинку и мурлычит:
— А кто же это нам передал огнетушитель? А кто же это старенькой кисаньке передал огнетушитель? И где же это, сю, сю, сю, было? На квартире резидента или в ресторане «Националь»? Ах, куда же наша седая лапочка спрятала радиопередатчик и шифры? Цу, цу. цу!
И моя гадюка тоже лижется и разведывает, целовался ли я с кенгуру, и что я ей дарил, и кто меня приучил к скотоложеству: враги академика Лысенко, Шостакович и Прокофьев с Анной Ахматовой или же космополиты и бендеровцы? Примитивная работа, Коля. Я сходу спросил у гадюки, что у них сегодня, экзамен или зачет? И по какому предмету? Она неопытная была, раскисла, заревела и шепчет:
— Дяденька, помогите! Мы с Надькой два раза заваливали получение информации при подготовке к половому акту с врагами народа. Нас исключат из техникума и на комсомольскую стройку пошлют», Там плохо… Ваты на месячные и то не хватает… расскажите хоть что-нибудь… Вам же все равно помирать, а у нас вся жизнь, дяденька, впереди… Расскажите, дяденька!












Другие издания


