Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека

Я другого такого произведения не знаю, где так четко показано, что такое советский человек, где нету пропаганды, а есть человек как продукт соцсистемы/пропаганды с привилегиями, кормушками и вывернутыми понятиями. Для меня оно из серии "лучше б я не читала", хотя никакой чернухи, пыток, мучений не описано, вообще никаких страданий на самом деле не описано особых несмотря на блокаду. Показан внутренний мир интеллигента советского во время блокады. На меня произвело впечатление, что по мнению автора, для человека самое главное в жизни - это его социальный статус. И куча примеров в подтверждение: - разговоры в блокадной очереди как социальный статус - или вот скажем, были литераторы, которые получали 1.8 кг сливочного масла (!!! блокада!!!), так как состояли в списке особо ценных кадров для советской литературы (интересно, кто они, кто помнит хоть одного блокадного автора, кроме Ольги Бергольц?), а были те, которые - всего 1 кг, и разумеется те, которые ничего не получали, а довольствовались своими блокадными 125г хлеба серого в день. Так вот тем, которые получали всего 1 кг было б лучше оказывается вообще ничего не получать, типа про них забыли, чем меньше тех, кого так особо отметили и давали на 800г больше. Типа смертельно обидно есть кило и знать что кто-то заценен лучше! Напоминаю - блокадный голод вокруг! Был там один литератор, у которого жила его сестра, которую он ненавидел, но держал при себе, чтоб было об кого похвастать этими 1.8 кг!

Страдание очищает, да? Почитайте внимательно записки и найдите там хоть один светлый пример. Увы, автор прошла мимо подвигов.

Из забавного. Я слово "диета" с детства считала мероприятием оздоровительным, скажем для панкриотитчиков. В мои времена разве что разговоры о том что курение не дает толстеть были из похудательных, а так все ели, что удалось купить, что достали. На моей памяти упоминание диеты для просто по желанию похудения началось лет 10 как. (Я про СНГ). Оказывается до войны в Ленинграде была яблочно-молочная диета для похудения популярна среди советской интеллигенции. То есть когда-то и где-то и при советской власти были сытые времена, когда можно было позволить себе посидеть на диете. И все те же проблемы у дам. Домохозяйки могли обсуждать только воспитание детей и школы и домработниц, что низко, а работающие дамы драли нос перед ними. И как сразу домохозяйкины разговоры приобрели статус во время блокады потому что они могли о еде говорить и рецептах.

Из мерзкого. Автор описывает какой-то привилегирированный дом. При этом само его наличие подразумевается как должное. Без вопросов.Так кто-то там остался на чай и ему говорят "не стесняйтесь с хлебом". И случился диссонанс, потому что хлеб был белый, как до блокады и даже булка засохшая. А за окном вообще-то блокада. И непонятно из чего крохотный паек, никак не белый хлеб. Очень разная блокада.

Еще в книге много противоречий. Начинается с того, что блокадники читали "Войну и мир" чтоб выверять свое отношение к войне по классику, через абзац - что книги не читали вообще никакие. Описано как равнодушно относились к сжиганию книг, мебели лищь бы согреться, а через страницу - как больно жечь знакомые предметы.

С другой стороны - может это хорошо и правильно, что кто-то не постеснялся написать и про изнанку человеческой души. Но почему тогда так однобоко, только про пакость.

Гинзбург написала свою книгу для тех, кто хочет знать больше о блокадном Ленинграде. Это то, что сразу бросается в глаза. О том, какие разговоры вели в очереди за хлебом, как просыпались ранним утром, как шли за водой в замерзшем, обледенелом, «издевательски красивом» городе. О том, как ходили на работу, и как ежеминутно думали о еде, но продолжали работать. Как бегали с одной столовой в другую, и какими жадными глазами смотрели на ничтожную порцию еды. Как распределяли продукты, и каким культом стало простое приготовление пищи. Целый обряд, целое священнодействие. Что значит «хорошо организованный голод». Что значит «непрестанное вытеснение страдания страданием». Эта книга о том, как работали писатели в блокаду, как проходили заседания, и о чем на них говорили. Каким махровым цветом цвел бюрократизм даже тогда, в годы войны, о каких темах нельзя было говорить, и о какие лазейки находили те, кто хотел сказать. Как менялась суть человека в условиях «полной несвободы». Эта книга для тех, кто интересуется литературоведением. Кому интересно, почему писателей начинают ценить уже после смерти, и как происходит понимание аудиторией произведения, как в любом литературном труде разворачиваются пласты, уровни жизненного, социального опыта. Для тех, кому интересна иная, очень независимая точка зрения на знаменитых Берггольц и Симонова. Она для тех, кому интересно увидеть механизм самореализации человека в нечеловеческих условиях. И как сама суть тщеславия, гордыни и прочих грехов прорывается наружу, находит возможность проявить себя. Эта книга о том, как меняется человек, как меняется мир, как сосуществует тоталитаризм и Большая Настоящая Литература. Как это вообще возможно – сохранить внутреннюю свободу внутри. Когда все выжигается снаружи. Эта книга для тех, кто хочет знать, каково это – жить вопреки.

«И тогда получится удивительная вещь – рационально использованная крайняя несвобода может стать режимом, средством внутреннего разгромождения и высвобождения… Мы, потерявшие столько времени, – выиграли время»

Я читала эту книгу много месяцев, и надо признаться, получалось у меня это довольно медленно. И дело не в том, что требуется некое преодоление себя (оно, безусловно, требуется, потому что погружаешься в мир человека голодного, изможденного, мучительно переживающего состояние, в котором не удовлетворяются базовые потребности, но при этом сохраняющего остроту ума), но потому, что эта книга написана особым человеком. Мысли Лидии Гинзбург можно сравнить с холодным скальпелем, который в военно-полевых условиях без анестезии разрезает живую плоть. Эта книга требует особого внимания к себе, особого контекста, и боюсь даже особого читателя. Такого, который думает.

«Бывают не только Вторые рождения и Воскресения, бывают вторые и повторные смерти. Ар. – человек по крайней мере трех духовных смертей, и ему не подняться…»

Дальше...

Какая страшная мысль. И как она противоречит современным оптимистическим установкам, которые питают человека с самого детства. О том, что все будет хорошо, и о том, что жизнь продолжается, и, что на самом деле все можно пережить, если ты достаточно сильный – и смерть, и разлуку, и расставание, и утрату. В нас пестуют эту мысль – всесилия, всевозможности, последовательно-поступательности нашего движения. А может все не так. И на самом деле, мы духовно умираем каждый раз? Из-за безответной любви, из-за утраты близкого человека, из-за разбитой в дребезги мечты? Может быть, мы пережили даже не одну такую смерть, а несколько? И может кто-то из нас уже, в самом деле, не поднимется? Нет, я не хочу прослыть черным пессимистом. Но, на мой взгляд, сама по себе эта мысль имеет право на существование, хотя бы для того, чтобы знать. Чтобы признать за собой право на такую «смерть», не прикрываясь избитыми фразами о стрессе и депрессии.

Гинзбург потрясающе пишет. Ничего подобного я не ожидала увидеть, и не встречала никогда в советской литературе. Безусловно, надо учитывать, что писала она «в стол», но ведь сам факт! Ее смелые суждения, точные и меткие стрелы, попадают в цель издалека. Она пишет о таких вещах, о которых даже сейчас не принято говорить в подобном ключе. Например, о страхе смерти. В разговоре с Н.К. всплыло, что та, не боится смерти, и не испытывает никакого страха. Она возвела в «автоконцепцию» свои ценностные надстройки, но Гинзбург это не вводит в заблуждение. Она рассуждает – «страх – вовсе не вывод из объективных данных об опасности или о ценности того, что может быть утрачено. Страх – это эмоция, которая может возникнуть и может не возникнуть, как может возникнуть или не возникнуть эротическая эмоция, независимо от объективных эротических качества объекта. Чем соблазнительней объект, тем больше шансов, что возникнет вожделение; чем опаснее ситуация, тем больше шансов, что возникнет страх, но и только…»

В какой-то момент чтения, восприятие книги вдруг резко меняется. Больше нет желания цитировать каждую фразу, настойчиво предлагать прочесть всем друзьям и знакомым, или писать длинные «сочинения-рассуждения». Вдруг, она проникает в самую душу и закрывает все двери и окна, не хочет никого впускать, ни кого не видеть, не слышать. Эта книга – с самого начала была «не как все», и после полного и безоговорочного погружения, осталась во мне навсегда.