Едва ли не самая тяжёлая книга последнего времени. Сейчас никого не удивишь воспоминаниями о репрессиях, о лагерях и тюрьмах. Давно уже не производят они столь жуткого, неестественного впечатления, как в 90-х, когда из блистающего мира благополучных и любимых Семнадцатилетних в школе и дома вламываешься во что-нибудь вроде: От голода наша зависть была тупа и бессильна, как каждое из наших чувств. У нас не было силы на чувства, на то, чтобы искать работу полегче, чтобы ходить, спрашивать, просить... Пресытились горем, Иногда просвещённая публика напоминает мне лису из русской сказки: "Накормил ты меня, дрозд, напоил, насмешил... Теперь напугай меня". Но у Владимира Кабо стремления пугать нет. У него есть стремление понять. И мемуары эти замешаны на точке зрения этнолога. Везде, где бы он ни побывал - в действующей армии ли, в камере ли, на высокой ли кафедре - везде он прежде всего учёный-этнограф. Исследователь форм культурной организации. А уж какие формы культурной организации подсовывает судьба, это её, судьбы, дело.
...Кроме фронта и тыла, существовал еще третий, особый, околофронтовой мир, что здесь шла своя, особенная жизнь, здесь бродило великое множество людей, одетых в военную форму, - из них, вероятно, можно было бы составить целую армию. Люди эти разыскивали - или делали вид, что разыскивают, - свои части, занимались спекуляцией, вымогательством, грабежом, жили в польских деревнях и местечках, женились на польках.
Или, из лагерных впечатлений: Станислав Римкявичус, литовец, католический священник из Каунаса. Здесь, в лагере - работник конпарка, иначе говоря, - просто конюх... - Меня удивляет, как могут русские оскорблять друг друга последними словами, а потом разговаривать между собой так, как будто ничего не произошло, - говорит он. Видит в этом отсутствие чувства чести - черту национального характера, которую видел в русском народе и Николай Бердяев.
Каргопольлаг в этом смысле был особенный. Здесь молодой студент познакомился, например, с прославленным фольклористом Е.М. Мелетинским, Иваном Крестьянкиным (будущим архимандритом Иоанном), философом Г. Померанцем. Социальная структура преступного сообщества, система воровских инициаций, удивительная воспроизводимость архаических структур сознания в условиях заключения. И тут же, рядом со стройными научными выводами: "Убийцы ходили по бараку с окровавленными ножами и успокаивали окаменевших от ужаса работяг: "Мы вас не тронем, не бойтесь".
Студент вернётся после смерти Сталина, восстановится в университете, защитит диплом, будет реабилитирован. А на защите кандидатской диссертации раскроет перед всеми имя своего предателя. Взаимоотношения с оным предателем, которого Кабо называет не без ехидства героем нашего времени, достойны отдельного романа. Милый избалованный мальчик из интеллигентного семейства, бонвиван, тонкий циник, эстет. Вырезал репродукции из библиотечных книг - для коллекции. А вскоре он сообщил мне, что у него появился новый друг, которого он очень любит. Этим другом Хмельницкого оказался большой паук-крестовик, который свил паутину в углу его уборной. Хмельницкий рассказал, как он трогательно заботится о пауке, как он кормит его, ловит для него мух и приносит их ему каждый раз, заходя в уборную, и с каким удовольствием он наблюдает, как паук набрасывается на новую жертву. Хмельницкий рассказал мне, как он, сидя в уборной, ведет с пауком дружеские беседы. И не говорите мне больше, что Достоевский преувеличивал, описывая своих подлецов! Потом, через пятнадцать лет, после этой защиты, после обнародования имени стукача - стукач придёт к своему другу и спросит: "Почему вы губите мою семью, моих детей?" Нет, Достоевский ничего не преувеличивал.
Производит большое впечатление, что в научном сообществе, где, казалось бы, контингент несколько отличается, социальная активность бывает точь-в-точь лагерная. Не верь, не бойся, не проси; умри ты сегодня, а я завтра. Для примера - небольшая история, как снаряжали научно-исследовательское судно АН к берегам Австралии и Новой Гвинеи. Вернее, как подбирали экипаж. Поехали и африканисты, и китаисты, но ни одного специалиста по Австралии не взяли. Не специализация была важна, а партийность, "незапятнанная" биография и пятый пункт. Наверное, именно поэтому мне претят разглагольствования граждан (особенно моложе 85-го года рождения): дескать, во-о-от, зажравшиеся на академических пайках учёные и прочие интеллихенты просто ненавидели всё русское, стремились свалить при первой же возможности и вообще предавали Родину на каждом шагу. Но можем ли мы осознать, что такое изучать любимое дело по книгам, не имея возможности увидеть лицом к лицу то, специалистом по чему ты считаешься? Не поговорив ни разу на языках, которые ты зубрил ночами? Владимир Кабо нашёл дорогу в свою Австралию. Везёт, как известно, тем, кто сам себя везёт.
Ещё об архаических структурах сознания: В нашем институте их [нивхов] изучал Чунер Таксами, нивх с Амура. Когда он впервые ехал в Ленинград, чтобы учиться в университете, мать дала ему кисет с табаком - этот табак нужно было принести в жертву главному духу - хозяину той земли, где будет жить и учиться Чунер. В тайге этот табак можно было спрятать под самой большой лиственницей, в селении - под сваями жилища или амбара, а что делать с ним в Ленинграде? И однажды ночью Чунер закопал кисет с табаком под Румянцевским обелиском, в саду, недалеко от университета. Жертвоприношение главному духу помогло Чунеру - новая жизнь его сложилась удачно, он даже стал первым нивхом-доктором наук.
39 понравилось
