Безвозвратно утраченная леворукость

«Дедушка влюблен в Марысю Хмелювну, и даже в голову ему не приходит, что можно ей написать стихотворение или какое-то уже написанное кем-то другим просто переписать, выслать почтой, вписать ей в альбом. Любовь дедушки так сильна, что обходится без литературы. Любовь дедушки, должно быть, сильна и постоянна, потому что, когда Марыся выходит замуж за преуспевающего вислинского мясника, эмоциональная жизнь дедушки не претерпевает никаких метаморфоз, возможно, любовь, окрашенная трагизмом, становится еще сильнее, трагизм помогает выживанию. Да что там говорить! Любовь его была чудовищна, страшна, сильна, постоянна и безосновательна, вера же его была крепка, как камень на Рувнице; и горячие молитвы, чтобы зажиточный мясник из центра Вислы как можно скорее познал вечное блаженство райской жизни, были выслушаны, через неполных два года после женитьбы мясник — видно так ему было суждено — разбился на мотоцикле.
Победила любовь, а еще победила доброта. Ведь если человек берет на шею вдову, старше себя на два года и с ребенком, если заодно берет обложенную долгами — как выяснилось — мясную лавку, он не только реализует себя в любви, он еще и реализует себя в добром поступке. Добротой дедушка добивался всего и из-за нее же все терял».

Кошка является синонимом, символом и воплощением Независимости. Не случайно — потому что это не может быть случайностью — один из самых независимых людей XX века, а может, один из самых независимых людей всех времен, а именно Ежи Гедройц является любителем кошек. (Также какие случайно, что Ежи Ильг, например, симпатизирует собакам.) Я как раз читаю захватывающую корреспонденцию Гедройца с Ежи Стемповским[67], читаю, как об этих письмах пишет в «Тыгоднике» Томек Фиалковский (для друзей Фифи), который метко подмечает, что оба корреспондента, занятые текущей историей, публичными делами и ежедневной борьбой, «почти совсем не пишут о себе». Это правда, что о себе они не пишут, для себя у них времени нет, но вот о кошках они пишут, для кошек у них время есть. Точнее говоря, есть время для своих кошек у Ежи Гедройца, который письмо от 4 июня 1960 года (затронув сначала тему похорон Пастернака, издательских планов «Культуры» и предстоящей вскоре поездки в США) заканчивает следующим образом: «У меня сейчас масса неприятностей. На этот раз с кошками. Сначала кота в каких-то любовных сражениях страшно изуродовали, и он схватил ангину с воспалением легких. К счастью, он уже выкарабкался. Хуже то, что ангину подхватила кошка, которая при этом в интересном положении. Несмотря на ветеринара и уколы, ее состояние все еще тяжелое. Она ничего не ест вот уже несколько дней, и я действительно не знаю, что делать. Очень опасно привязываться к кому-то и чувствовать себя в такие моменты совершенно беспомощным».

Это — ключевой фрагмент для всей насчитывающей около тысячи страниц корреспонденции, по правде говоря, это вообще ключевой фрагмент. В сущности, я удивляюсь не столько тому, что Фиалковский этого фрагмента не заметил, потому что заметить-то он определенно заметил, нет таких фрагментов, которых Фифи бы не заметил. Если в какой-то книге есть фрагмент, которого он не заметил, значит, фрагмент этот не написан, но и это неправда, потому что ненаписанные фрагменты он тоже знает. Скучно в очередной раз писать об апокалиптической читательской опытности редактора Фифи, но как раз сейчас невозможно этот несколько поднадоевший рефрен не повторить. Так вот, я говорю, что меня не удивляет, так живущий в Фифи патологически скрупулезный читатель не заметил гедройцевского абзаца о кошках, потому что он его заметил, но меня удивляет, что живущий в Фифи страстный и тонкий знаток кошек строфы этой не выдвинул на первый план.

Ведь о чем говорит и какое ключевое значение имеет этот фрагмент? А говорит он, что тот, кто имел бы политическую дальнозоркость, а привязанности к созданиям Божьим бы не имея, был бы «как медь звенящая или кимвал бряцающий». Быть может, я слишком рискованно интерпретирую апостола Павла, но в его знаменитом «Послании к Коринфянам» любовь к кошкам нигде не умаляется, любовь эта находится в границах той великой любви, которой если ты не имеешь, то и есть ты никто. Без любви самые драгоценные дары Божьи (например, дар независимости, дар смелости, дар борьбы) бесполезны. Я не выдвигаю курьезного тезиса, что, если бы не кошки. Ежи Гедройц ничего бы для Польши не сделал, я только отмечаю, что присутствие кошек в жизни Ежи Гедройца имеет большое значение, а великие люди, наделенные даром какой-нибудь слабости, вследствие этого еще более велики. Без кошек редактор «Культуры» сделал бы для Польши, может, и больше, для Польши у него было бы чуть больше времени, но без кошек великий Гедройц не был бы так по-настоящему, так реально велик.

Понятное дело, что о слабости, а уж тем более о причиняющей массу хлопот слабости к домашнему зверью, трудно разглагольствовать пространно, и я предполагаю, что редактор Фифи, который ведь и по сей день носит в памяти образ своего необыкновенного рыжего котяры, умершего пару лет назад, именно по этой причине кошачий вопрос обходит. Верность Филимону является причиной его интеллектуальной уклончивости и сдержанного молчания. Молчание это понравилось бы Ежи Стемповскому, который клеймил у авторов романтическую склонность к животным и отсутствие обуздывающей эту склонность школы классицизма. (Стемповский, кстати, к судьбе кошек, живших в Мезон-Лаффитте[68] отнесся крайне невнимательно, по правде говоря, он вообще не заинтересовался их судьбой.)

Здесь, в этой исповеди левши, я радикальным образом даю волю романтической склонности к животным, я даже позволяю себе интимные откровения от имени полного скрытности Фифи. Другое дело, что при помощи прямого повествования и частных признаний я абсолютно ни к чему не пришел, ни к чему даже не приблизился, и описать жизнь моих близких, живых и мертвых, и даже мою собственную загубленную жизнь мне кажется по-прежнему невозможным. Реальность, находящаяся в пределах досягаемости для рук и памяти, есть по сути неуловимый Левиафан, рассекающий непроницаемые глубины океанов.

То есть все плохо. По тысяче разных причин все плохо. Мать, прижавшись лбом к стеклу, целыми часами стоит у окна и с болью наблюдает, как новые соседи, ничуть не смущаясь, разоряют старый сад пана Коссобудского. Я иду в центр, проверяю, нет ли в храме объявлений о смерти, захожу в книжный магазин, на почту, на рынок. Лето в самом разгаре, и нет лыжников в разноцветных комбинезонах, которые умножали мою печаль, но дачники в попугайских бермудах ничуть не лучше, а может, и хуже. На здании школы, в которой сорок лет назад пани Мазур, молча всматриваясь в нарисованные моей правой рукой буквы, искореняла во мне остатки безграмотности, висит желтый транспарант с надписью «Самые ядовитые змеи мира в центре Вислы». Десять мужчин в гуральских костюмах поют на Рынке старую песню о свободе. Облака плывут над Чанторией. Где-то в Польше идут ливни, бушуют потопы. «Наказанье Божье пусть научит нас смирению, — из громкоговорителя, подвешенного над раковиной сцены, слышен голос пророка Иеремии. — Покуда зло не перестанет одерживать верх, покуда не соединятся разделенные любовники, покуда не очнутся спящие рыцари — не будет конца катаклизмам…» Голос пророка Иеремии оказывается голосом заместителя начальника штаба по борьбе с наводнениями. Камень падает у меня с сердца, но все-таки остается впечатление, что в высказывании заместителя начальника есть какая-то неясность.